Желтые сопли у ребенка

Любые выделения из носа ребенка для ответственных и заботливых мам являются знаком тревоги. Когда у малыша появляются сопли желтого цвета, то и это настораживает. О чем же они свидетельствуют, и что делать родителям, чтобы помочь своему чаду?

Аллергия. Как правило, она сопровождается прозрачными выделениями из носовых ходов. Но порой они могут быть и желтыми, негустыми.

Лечение желтых выделений из носа

Источник: http://mirmam.info/story/zheltye-sopli-u-rebenka

— трико, спортивный костюм,

— носки,

— платки носовые.

Вещи желательно пометить.

Пляжное полотенце. Чтобы обтираться после морского купания — иначе капли воды фокусируют лучи солнца, обжигая кожу. А также, чтобы заворачиваться в него на разные лады, играть, шлепать друг друга «морковкой», валяться на нем, галопом возвращаться за ним, когда забываешь на пляже. Полезная вещь.

Шампунь – лучше одноразовые пакетики, потому что большой флакон разольется в дороге или будет забыт в душевой. Некоторые ребята жаждут покрасить в лагере голову, например, в малиновый цвет. Хорошо, только родители пусть напишут разрешение: претензий к лагерю нет. Пусть берут тональный шампунь, да хоть сушильный шлем – их дело. Но лучше все-таки сделать это перед поездкой: «малиновая голова» не потеряется в толпе…

Для юношей — станок бритвенный. Для девушек – прокладки, тампоны. И готовность к кровотечениям вне срока.

Средства защиты от солнца. Очень важны при поездке на юг. Чем ближе к экватору, тем меньше повода для шуток: возможны ожоги сетчатки, кожи и даже меланома. Поэтому надо обязательно взять темные очки (лучше двое) – с защитой от ультрафиолета, плюс шнурок, чтобы их не уронить. И крем от солнца (санскрин). Не забываем намазывать ушки и нос. Их также защитит головной убор с полями. На солнце одеваем не майку, а футболку, иначе обгорят плечи и ключицы. Можно даже купаться в футболке — теплее.

Реппелент от комаров. Лучше купить крем подороже – он эффективнее и не так вреден для кожи. Укусы южных комаров у многих детей вызывают сильную кожную реакцию — надо иметь специальный крем.

Линимент антибиотика. Нужен, чтобы обрабатывать проколы для пирсинга и серёжек, которые часто воспаляются от купания.

*Сделайте копии всех документов.

— Медицинскую справку.

— Анкету. Некоторым лагерям требуется описание хронических заболеваний ребенка, аллергии, личных предпочтений, увлечений и других индивидуальных качеств.

— Копию медполиса.

— Для пересечения границы — нотариально заверенное согласие от родителей.

— Журнальчик, полистать. Или небольшую книжку — для тех, кто любит читать.

— Записка в сумку: ФИО, телефон родителей, адрес домашний, адрес лагеря. На тот случай, если потеряют или перепутают сумку, чемодан, а может, и самого ребенка – многие не помнят этих данных!

— В лагерь НЕЛЬЗЯ брать ювелирные украшения и дорогую аппаратуру. Но если юный путешественник упрямо тащит с собой плеер, фотик или золотую цепочку, пусть бережет их – и хранит у ответственных лиц, либо НИКОГДА не выпускает из внимания. Плеер или телефон – это дикие животные. Стоит только вывести их без поводка на прогулку, или оставить заряжаться — а затем на минутку отвернуться, как они сразу сбегут!

— Что-нибудь для маскарада. Приколы.

— Лейкопластырь.

— Пластиковые пакеты. В поезде полезно иметь под рукой пакеты для мусора, влажные салфетки, вытирать руки, и одноразовые чашки, ведь туалет вечно занят.

НА ДОРОЖКУ

Статья взята с сайта — www.camps.ru

Новости

25 октября 2017 года выбраны победители Всероссийского заочного конкурса на лучшую образовательную инфраструктуру детского отдыха и оздоровления. Наше учреждение стало лучшим в номинации «Лучшее организационно-техническое решение по адаптации действующей инфраструктуры лагеря для организации работы с детьми с ограниченными возможностями здоровья». Организаторами Всероссийского заочного конкурса «Лучшая образовательная инфраструктура детского отдыха и оздоровления» выступили Министерство образования и науки Российской Федерации и ООО «Национальный альянс туристических агентств».

По вопросам заказа и обслуживания Подарочного Сертификата обращаться: по тел. 8 (39132) 5-33-83, 44-165 (в рабочие дни с 8-00 до 17-00 часов), email: asktes@minusa.ru

Предлагаем новую услугу: комплекс СПА-процедур для всего тела. В комплекс входит пропаривание (прогревание) в фитобочке, пилинг тела, маски для лица, обертывания, массаж с эфирными маслами, фиточай. Комплекс СПА состоит из 5 посещений. Стоимость комплекса составляет 5000 рублей. Имеются противопоказания

Как собрать ребенка в летний лагерь

Главная проблема сборов не в том, что какие-то вещи вы забудете захватить в поездку, а в том, что многие из них не вернутся обратно! Смиритесь с этой утратой заранее. Выберите вещи подешевле, попрощайтесь с каждой из них. Всплакните над новой красивой кепочкой. Затем напишите СПИСОК. Обычно лагерь рекомендует перечень необходимых вещей, но это не значит, что вам не надо составлять собственный список.

Желательно одну копию списка оставить себе, а другую отдать ребенку – со своей росписью! В случае пропажи вещей, ребенок должен описать их приметы в заявлении на имя администрации лагеря. Опыт показывает, что перед самым отъездом некоторые гости могут промышлять кражами. Многие, улучив момент, шарят по уже собранным сумкам. В это время надо быть особенно бдительным! В случае краж, вожатые обязаны срочно проинформировать администрацию, чтобы успеть устроить досмотр вещей отъезжающих, попавших под подозрение. Однако они в таких случаях начинают утверждать, что вот этот плеер – их собственный. И только по списку и заявлению можно будет доказать вашу собственность.

  • теплая кофта
  • шорты
  • трико, спортивный костюм
  • плавки
  • носки
  • Девочки добавляют к этому списку еще какие-то пункты, в которых разбираются только они сами. Порекомендуем только взять ночную рубашку или пижаму.

    Сколько вещей – решайте сами. Побольше носков, трусов и плавок. Ведь они часто теряются: улетают с балкона, а может, уползают в щели под плинтусом или забираются в норы (иначе объяснить их пропажу невозможно). Хорошо, если на одежде есть застегивающиеся карманы. Плохо, если ширинка на пуговицах. Девочкам не следует брать много платьев, а мальчишкам – брюк, потому что в жару не будет случая их носить. Зато не помешает пластиковый дождевик. Убедите ребенка вешать плотную одежду в шкаф на плечики — ведь в сумках, особенно если сыро, она приобретает затхлый запах Гигиеничнее всего панамы, но ребята предпочитают банданы. Этот цветастый платочек, футболка до колен, кольца, серьги, бусы и браслеты делают мальчишек похожими на бабушку Феню, но они считают, что выглядят супермужчинами…

    Мыло – обязательно с мыльницей. Лучше несколько маленьких кусочков с хорошим запахом, а то раскиснет и провоняет всю тумбочку.

    Туалетная бумага, а лучше салфетки. Пригождаются в самых разных случаях. Одноразовые платки, потому что в лагере – всегда сопли.

    Реппелент от комаров. Лучше купить крем подороже – он эффективнее и не так вреден для кожи. Укусы комаров у многих детей вызывают сильную кожную реакцию — надо иметь специальный крем.

    Предметы

  • В лагерь НЕЛЬЗЯ брать ювелирные украшения и дорогую аппаратуру. Но если юный путешественник упрямо тащит с собой плеер, фотик или золотую цепочку, пусть бережет их – и хранит у ответственных лиц, либо НИКОГДА не выпускает из внимания. Плеер или телефон – это дикие животные. Стоит только вывести их без поводка на прогулку, или оставить заряжаться — а затем на минутку отвернуться, как они сразу сбегут!
  • Источник: http://sun-tes.ru/?mode=rules2

    Еланчик (детский оздоровительный лагерь на озере Большой Еланчик)

    Детский оздоровительный лагерь «Еланчик» Челябинского трубопрокатного завода (ЧТПЗ) расположен на территории лесного массива площадью в 20 гектаров, на северном берегу озера Большой Еланчик в 100 км отг.Челябинск .

    Ежегодно более 3000 детей с радостью проводят здесь свои летние каникулы.

    Организация отдыха в лагере Еланчик направлена на оздоровление детей в возрасте от 7 до 15 лет. Лагерь рассчитан на 720 мест.

    Проживание в 3-х этажных отапливаемых кирпичных корпусах. Все корпуса имеют холодное и горячее водоснабжение, отопление. Комнаты по 4-5-6 человек. На этаже находятся 8 комнат для проживания детей, 2 комнаты для проживания воспитателей, а также большой холл с мягкой мебелью и телевизором для проведения отрядных мероприятий. Встроенные шкафы для вещей и одежды детей имеются в каждой комнате. На этаже находятся 2 туалетные комнаты и душ. Душевые, сушильные шкафы, санузлы на каждом этаже. Смена постельного белья один раз в 10 дней.

    В стоимость входит: проживание в 3-х этажных отапливаемых кирпичных корпусах, в комнатах по 5-6 человек, 4-х разовое питание, досуг. Возраст: с 7 до 15 лет

    Питание – 5-ти разовое. (завтрак, обед, полдник, ужин, сонник) — осуществляется в две смены. Посуду дети убирают за собой сами. В рационе ежедневно овощи и фрукты, свежие мясные и молочные продукты. Столовая ДОЛ «Еланчик» в 2015 году прошла сертификацию услуг питания сроком на 3 года. Приготовление пищи контролируется главным врачом оздоровительного учреждения.

    Детский досуг организован опытными педагогами и студенческими отрядами педагогических учебных заведений. Для занятости детей работают концертный зал, танцевальная площадка, кружки прикладных, спортивных и художественных направлений. Кроме того, для отдыха детей предоставлены летняя открытая концертная площадка, открытый стадион (футбольное поле), спортивные площадки (баскетбол, большой теннис, волейбол), закрытый зал для ритмической гимнастики. На территории имеются карусели «Ветерок», качели, карусели, детский деревянный городок, имеется концертный зал на 400 мест (современная видео — и аудио-аппаратура позволяет проводить все мероприятия эффектно и эффективно), библиотека, организована кружковая работа педагогами дополнительного образования (брейк-данс, вышивка, лепка, изо, музыкальные часы, туризм водный, пеший, экологический, оригами, шашки-шахматы, спортивные направления).

    В программе лагеря множество культурно – развлекательных мероприятий, спортивных соревнований, костры, катание на каруселях.

    С 2009 года есть возможность обучения детей верховой езде (детям от 11 лет, количество детей в группе до 15 человек из одного отряда), контактный зоопарк (домашние животные). По итогам конкурсных мероприятий лучший отряд награждается специальным призом «Экскурсия в Ильменский заповедник» или в музей кинорежиссера Герасимова (с.Кундравы).

    Работают спортивные площадки: минифутбол, волейбол, аэробика, подвижные игры на воздухе. По итогам смены самых активных детей из отряда награждаем памятными подарками, сувенирами. В конце каждой смены по многолетней традиции: прощальный костёр и фейерверк. Огороженные зоны купания для малышей и взрослых детей на пляже дежурят спасатели, плавруки, медицинский работник.

    Территория лагеря огорожена забором. На въезде установлена проходная с круглосуточным дежурством. С 21:00 до 07:00 лагерь патрулируется.

    В темное время суток территория лагеря очень хорошо освещена.

    Медпункт работает круглосуточно. В штате медпункта работают два врача, Медпункт оснащен современным медицинским оборудованием. При медпункте дежурит автомобиль скорой медицинской помощи. и 3 медицинских сестры.

    На территории лагеря есть бесплатный доступ к Skype — вы в любое время можете связаться со своим ребенком по видеосвязи.

    Заезд в лагерь осуществляется двумя способами — младшие отряды едут автобусами из города Челябинска. Средние и старшие по возрасту отряды едут электропоездом от станции Челябинск до станции Чебаркуль, затем спецавтобусами до территории лагеря.

    Возможна путевка «Мать и дитя» — по заявке.

    * — Регистрация проводится за один день до заезда детей в лагерь по адресу: ул. Новороссийская, 83 (здание Дворца Культуры ОАО ЧТПЗ) с 16-00 по местному времени. Цель регистрации — формирование детских отрядов по возрасту.

    Регистрация обязательна!

    ** — Время отправки детей в лагерь сообщается на регистрации.

    За любой интересующей информацией обращаться по телефонам: +7 (351) 255-78-69, +7 (351) 268-39-72 (администратор).

    Общие правила поведения детей (подростков) в лагере:

    1. Необходимо соблюдать режим дня лагеря, общие санитарно-гигиенические нормы (умываться, причесываться, принимать душ, одеваться по погоде и т.д.).

    2. Обязан соблюдать все установленные в лагере правила, в том числе правила противопожарной безопасности, правила проведения купаний в озере, экскурсий, автобусных поездок, походов и т.п.

    3. Всегда обязан быть вместе с отрядом. При необходимости отлучиться обязательно разрешение своего вожатого.

    4. Выход за территорию лагеря допускается только с разрешения начальника смены (или директора) и только в сопровождении вожатого.

    5. Береги зеленые насаждения на территории лагеря, соблюдай чистоту.

    6. Нельзя есть незнакомые ягоды, плоды.

    7. В случае ухудшения самочувствия необходимо сообщать вожатым.

    8. Необходимо соблюдать правила поведения в общественных местах — словами, действиями и поведением не мешать окружающим, не оскорблять их эстетическое чувство.

    9. В лагере запрещается курить и употреблять спиртные напитки, в том числе пиво.

    10. Бережно относись к личному имуществу и имуществу лагеря.

    Правила противопожарной безопасности:

    1. Необходимо знать план эвакуации спального корпуса. В случае обнаружения признаков возгорания незамедлительно покинуть здание и сообщить любому взрослому.

    2. Запрещается разводить огонь в помещениях, на территории лагеря и в походах.

    3. Не разрешается пользоваться электроприборами без разрешения вожатого.

    4. В лагере курить запрещено.

    5. Легковоспламеняющиеся предметы следует сдать на хранение вожатым.

    6. Не разрешается трогать провисающие, торчащие провода. О наличии таких проводов следует сообщить вожатому.

    Правила проведения купаний в озере:

    1. Разрешается выходить на пляж только с отрядом. На пляже располагаться в секторе, отведенном отряду.

    2. Каждый должен иметь с собой головной убор, полотенце, купальный костюм (плавки, купальник).

    3. Купание проводится в звеньях не более 10 человек. По команде вожатого построиться, рассчитаться по порядку номеров.

    4. Вход в воду разрешается только по команде плаврука. Купание проходит в огражденном секторе, заплывать за ограждение (буйки) нельзя.

    5. Входить в воду можно только до уровня груди.

    6. Строго запрещено нырять, пользоваться надувными предметами, подавать ложные сигналы бедствия, толкаться и бороться в воде.

    7. Выход из воды по сигналу плаврука. Построиться и рассчитаться по порядку номеров.

    Правила поведения во время массовых мероприятий:

    1. При проведении массовых мероприятий следует находиться вместе с отрядом. Отойти можно только в сопровождении вожатого.

    2. Мероприятия следует посещать в соответствующей одежде и обуви. Если это не предполагается сценарием, нельзя появляться на мероприятиях в купальнике, шлепанцах.

    3. При проведении массовых мероприятий на открытых площадках в солнечную погоду наличие головного убора обязательно.

    4. Следует соблюдать правила этикета в общественных местах (не шуметь, не толкаться, не свистеть, не топать ногами).

    Правила поведения на автобусных экскурсиях:

    1. Посадка в автобус производится по команде экскурсовода (вожатого).

    2. Во время движения автобуса не разрешается стоять и ходить по салону. Нельзя высовываться из окна и выставлять руки в окно.

    3. При резком торможении необходимо держаться за поручни.

    4. В случае появления признаков укачивания или тошноты надо сразу сообщить экскурсоводу (вожатому).

    5. Вставать можно только после полной остановки автобуса по команде экскурсовода (вожатого).

    6. Выход из автобуса производится через переднюю дверь. После выхода из автобуса не разбредаться, собраться в указанном месте и следовать указаниям экскурсовода (вожатого). Нельзя самостоятельно выходить на проезжую часть и перебегать улицу.

    Правила поведения во время пешеходных прогулок (экскурсий, походов):

    1. К пешеходным экскурсиям допускаются дети в соответствующей форме одежды: закрытая удобная обувь, головной убор, при необходимости длинные брюки и рубашки (кофты) с длинными рукавами.

    2. Старшим во время проведения экскурсии (похода) является экскурсовод. Необходимо строго выполнять указания экскурсовода, а также сопровождающих вожатых.

    3. Во время прогулки, экскурсии, похода следует находиться с отрядом, не разбредаться. Не разрешается отходить от маршрута (тропы, дорожки), подходить к электропроводам, неогороженным краям оврагов, ущелий, обрывов.

    4. Необходимо своевременно сообщить вожатому об ухудшении состояния здоровья или травмах.

    5. Следует уважительно относится к местным традициям и обычаям, бережно относиться к природе, памятникам истории и культуры.

    6. Фотографирование разрешено в специально отведенных местах при общей остановке отряда по разрешению экскурсовода.

    7. По окончании экскурсии (прогулки, похода) собраться в указанном месте и после объявления окончания экскурсии следовать указаниям своего вожатого.

    8. Покупки в магазине можно делать только с разрешения вожатого.

    9. При переходе через проезжую часть соблюдать правила дорожного движения, четко выполняя указания вожатого.

    Правила поведения в электропоезде:

    В поезде должен:

    1. Занять свое место.

    2. Соблюдать правила противопожарной безопасности; беречь личное имущество и общественное имущество.

    3. В случае ухудшения состояния здоровья сообщить вожатому.

    В поезде не разрешается:

    1. Выходить в тамбур, а также из вагона на станциях.

    2. Курить.

    3. Высовываться из окна и выбрасывать из него предметы, продукты питания, мусор.

    4. Играть в подвижные игры.

    В поезде допускается:

    1. В случае необходимости перемещение из вагона в вагон в сопровождении вожатого.

    Информация для родителей

    Подготовка ребенка к отъезду в детский оздоровительный лагерь может показаться нелегкой процедурой, особенно, если Вы это делаете впервые.

    Прежде всего, Вы должны быть готовы к тому, что многие из тех вещей, что Вы положите в поездку, не вернутся обратно! Смиритесь с этой утратой заранее. Выберите вещи подешевле, попрощайтесь с каждой из них. Всплакните над новой красивой кепочкой. Затем напишите Список.

    В процессе сборов с ребенком надо обсуждать выбор вещей, их функции, целесообразность их использования. Но не превращайте сборы в повод для скандалов, упреков, борьбы за свой авторитет. Пусть берет, что хочет — из своих вещей – но с осознанием полной ответственности за них.

    Рекомендуемый список вещей:

    Хороший список – это половина сборов. Пусть в нем будут такие разделы:

    — головной убор (кепка, панама);

    Источник: http://xn--d1atmn3a.xn--e1agak4ah4a.xn--p1ai/%D0%B4%D0%B5%D1%82%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9-%D0%BE%D1%82%D0%B4%D1%8B%D1%85/218-%D0%B5%D0%BB%D0%B0%D0%BD%D1%87%D0%B8%D0%BA-%D0%B4%D0%B5%D1%82%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9-%D0%BE%D0%B7%D0%B4%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%82%D0%B5%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D1%8B%D0%B9-%D0%BB%D0%B0%D0%B3%D0%B5%D1%80%D1%8C-%D0%BD%D0%B0-%D0%BE%D0%B7%D0%B5%D1%80%D0%B5-%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D1%88%D0%BE%D0%B9-%D0%B5%D0%BB%D0%B0%D0%BD%D1%87%D0%B8%D0%BA

    Хотите сделать хороший подарок? Подарите Сертификат на отдых в санатории! Подарочный Сертификат дает Вам право на получение туристских или санаторно-курортных услуг в КГАУ «СОЦ «Тесь».

    В процессе сборов с ребенком надо обсуждать выбор вещей, их функции, целесообразность их использования. Но не превращайте сборы в повод для скандалов, упреков, борьбы за свой авторитет. Пусть берет, что хочет — из СВОИХ вещей – но с осознанием полной ответственности за них.

    Одежда

    • головной убор (кепка, панама)
    • бандана
    • джинсы, брюки
    • ветровка
    • рубашка
    • футболки
    • трусы
    • майки
    • платки носовые
    • ОБУВЬ: шлёпки, сандалии, кроссовки Шлёпки быстро рвутся, потому что им наступают на пятки. Приходится покупать новые на местном рынке, а потом ходить, выставив руку назад – чтобы их уберечь. Кроссовки у мальчишек мощно заваниваются, поэтому нужны запасные стельки – или хотя бы умение их стирать. Очень смешно, когда подростки танцуют джайв или вальс в баскетбольных кроссовках и трико, поэтому тем, кто не против участвовать в конкурсе танцев, нужны туфли и брюки.

      Гигиена

      Шампунь – лучше одноразовые пакетики, потому что большой флакон разольется в дороге или будет забыт в душевой.

      Тюбик пасты – но его заберёт вожатый, чтобы не мазались.

      Что-нибудь от прыщей. В лагере это частая проблема.

      Дезодорант: роликовый антиперспирант со слабым ароматом. Но не дешевый аэрозоль: в жару это яд!

      НЕ БРАТЬ — зловонючую парфюмерию в стеклянном флаконе. Разобьют, разольют — и задохнутся в палате!

    • Игры, игрушки – такие, которые не слишком жалко будет утратить. Лучше всего взять с собой мягкую игрушечку.
    • Что-нибудь для маскарада. Приколы.
    • Еда

      Хороши — мытые яблоки и мандарины (но не апельсины, потому что все будут в соке). Свежие сырки, покупная выпечка. Многие родители и бабушки до сих пор обрекают себя — помимо сборов — на многочасовую каторгу печь пироги и жарить котлеты в дорогу. Наверное, чтобы сделать атмосферу по-настоящему нервной.

      — футболки,

      — плавки,

      — трусы,

      — майки,

      Сколько вещей – решайте сами. Побольше носков, трусов и плавок. Ведь они часто теряются: улетают с балкона, а может, уползают в щели под плинтусом или забираются в норы (иначе объяснить их пропажу невозможно). Хорошо, если на одежде есть застегивающиеся карманы. Плохо, если ширинка на пуговицах. Девочкам на юг не следует брать много платьев, а мальчишкам – брюк, потому что в жару не будет случая их носить. Зато не помешает пластиковый дождевик. Убедите ребенка вешать плотную одежду в шкаф на плечики — ведь в сумках, особенно если сыро, она приобретает затхлый запах. В Средней полосе – особенно если будут походы — нужны теплые вещи, а также сапоги и куртка с капюшоном. На юге обязательен головной убор. Гигиеничнее всего панамы, но ребята предпочитают банданы. Этот цветастый платочек, футболка до колен, кольца, серьги, бусы и браслеты делают мальчишек похожими на бабушку Феню, но они считают, что выглядят супермужчинами…

      2. ОБУВЬ:

      шлёпки, сандалии, кроссовки. На юге надо побольше ходить в открытой обуви, иначе начнется микоз. Шлёпки быстро рвутся, потому что им наступают на пятки. Приходится покупать новые на местном рынке, а потом ходить, выставив руку назад – чтобы их уберечь. Кроссовки у мальчишек мощно заваниваются, поэтому нужны запасные стельки – или хотя бы умение их стирать. Очень смешно, когда подростки танцуют джайв или вальс в баскетбольных кроссовках и трико, поэтому тем, кто не против участвовать в конкурсе танцев, нужны туфли и брюки.

      3. ГИГИЕНА:

      Три дешевые зубные щетки — одну часто теряют, забывают в умывальнике. Надо настоятельно убедить ребенка чистить зубы не только утром, но и на ночь! – да так сильно, чтобы расплющивалась щетина. И после этого уже не грызть конфеты под подушкой. Иначе привезет кариес!

      Безопасные ножницы. Пригодятся постричь ногти или отрезать пластырь. Только ни в коем случае не давать их вожатым, чтобы вырезать бумажную мишуру! – ножницы не вернутся…

      4. БУМАГИ

      — Личные документы (свидетельство, паспорт, загранпаспорт)

      — Согласие с правилами и распорядком лагеря.

      — Путевку.

      — Деньги. Если это предусмотрено правилами, их надо сдать сопровождающему или иному ответственному лицу – и расписаться под суммой. Те деньги, что остаются с ребенком, надо хранить в застегивающихся карманах одежды — и не оставлять эту одежду без присмотра. Самый скверный способ перевозить деньги — в кошелечке в наружном кармане сумки. Хуже этого — только в кулачке.

      — Тетрадку для рисования. Ручки, карандаши.

      — Несколько приличных фотографий своих приключений, показать новым друзьям.

      5. ПРЕДМЕТЫ

      — Игры, игрушки – такие, которые не слишком жалко будет утратить. Лучше всего взять с собой мягкую игрушечку.

      — Нитки двух цветов и пару иголок (у вожатых — не допросишься).

      — Пачка активированного угля. Универсальное противоядие, впитывающее токсины.

      6. ЕДА

      Душераздирающее зрелище — когда в поезде дети хряпают ядовито-желтые чипсы и пьют газировку, облизывая немытые липкие руки. Или кидаются куриными объедками. Но ничего не поделаешь: такова их природа… В поезде можно сильно отравиться скоропортящимися продуктами, где расплодились бактерии (сальмонелла, клостридии и др.). Опаснее всего – вздутые консервы. Там размножаются возбудители ботулизма, вырабатывающие самый сильный биологический яд.

      Как собрать ребенка в лагерьПрежде чем присесть на дорожку, достаньте из кладовки вместилище багажа. В походе, конечно, нужны рюкзаки на станке, но если не надо переносить вещи очень далеко, то гораздо удобнее сумка с карманами и ремнем через плечо. С чемоданом ребенку трудно маневрировать. Лучше всего везти большую сумку (в багаж) и маленький рюкзачок (ручную кладь).

      Источник: http://kids-tours.ru/types_of_holidays/lager/camp_lagguage

      О причинах выделений

      Их есть несколько. Вот они:

        Выздоровление после простуды. При гриппе, ОРВИ, других инфекциях на завершающем этапе выделения из меняют консистенцию из жидкой на густую. При этом цвет их бывает даже зеленоватым, серым. Они выходят постоянно, облегчая и полностью освобождая носовое дыхание. Как правило, исчезают такие выделения через несколько дней. Осложнение после вирусной инфекции. Маму должен насторожить затяжной ринит, продолжающийся больше двух недель. Если и цвет выделений при этом меняется, то надо обратиться к лор-специалисту. Частые осложнения после перенесенных ОРВИ — это отиты, синуситы и аденоидиты.

        Точно определить причину желтых соплей у ребенка поможет родителям детский врач. Он при подозрениях на аденоидит и синусит назначит УЗИ. И только после вынесения окончательного вердикта педиатр даст свои рекомендации по поводу лечебных мероприятий.

        Если они наблюдаются после перенесенного ОРВИ, острого ринита, то малышу нужно просто помочь скорее избавиться от таких выделений. Ему нужно давать больше питья, заботиться о влажности в помещении, проветривании, комфортной температуре воздуха в доме. Это важная составляющая выздоровления юного пациента. Вполне может быть, что желтые выделения из носа ребенка прекратятся вместе с ОРВИ. Тогда и терапия медикаментами не понадобится.

        Если же речь идет об аденоидите, воспалении околоносовых пазух, малышу надо промывать нос, увлажняя слизистую и разжижая мокроту. Для промывания носа ребенку можно применять:

        Цветы жизни

        Отправлено 09.09.2012, 6:59 пользователем Elena Nepokora [ обновлено 09.09.2012, 7:13 ]

        Сразу оговорюсь: советы относятся не только к бабушкам, но и к дедушкам тоже. Воспользоваться ими могут также прабабушки и прадедушки, тетушки и дядюшки. И даже родители, но, конечно, с соответствующей адаптацией.

        Всем известно, что бабушки любят внуков. Попадаются, разумеется, и такие, которые внуков не любят, но это исключение, которое лишь подтверждает правило. Также всем известно, что любящие бабушки внуков портят. Изо всех сил! Но не всегда справляются с поставленной задачей и не во всем достигают заявленной цели – испортить ребенка и максимально отравить жизнь его родителям, а также разрушить отношения между ними.

        Эта статья для тех бабушек, дедушек, тетушек, дядюшек и прочих родственников, которые жаждут испортить ребенка, но плохо представляют себе, как это можно сделать.

        Первое, что следует запомнить: ребенок всегда прав. Если ребенок неправ, то тут, как в уставе вооруженных сил, следует смотреть пункт первый. Все остальное отсюда следует.

        Бабушки детей любят и, соответственно, балуют. Если вы желаете испортить ребенка, то в баловстве не следует устанавливать никаких ограничений. Ребенка следует баловать всегда и по любому поводу. Без повода – тоже баловать. Особенно актуально баловать ребенка в тот момент, когда родители пытаются его наказать за какой-либо проступок. Очень хорошо, если получается побаловать ребенка «по секрету». Например, ребенок наказан за вполне реальную провинность и ему запрещено, скажем, смотреть мультфильмы. Если в такой момент бабушка позволит-таки ему посмотреть пару-тройку мультиков, сопроводив это высказыванием типа «Мы не будем рассказывать об этом маме (папе, обоим родителям), это будет наш секрет!», – то путь к тому, чтобы испортить ребенка, выбран верный.

        Неплохо вмешиваться в воспитательный процесс по каждому поводу и отменять указания родителей. При этом совершенно не имеет значения, насколько эти указания разумны. Главное, что они не соответствуют вашему личному представлению о том, как должен воспитываться ребенок. Или вы считаете, что он еще слишком маленький для того, чтобы таким указаниям следовать. Например, строгое указание «не кусочничать» – не хватать до обеда сладости, бутерброды или еще какую-либо пищу, а ждать, пока не придет время садиться за стол. В этом случае хорошо действует подкармливание ребенка украдкой разными вкусностями (пирожными, конфетами и так далее), ведь он еще такой маленький, ему ведь хочется! Или – соблюдение определенного режима дня. Зачем ребенку вообще нужен этот режим дня? К тому же такой неудобный – с вашей точки зрения. Опять же, кто сказал, что ребенок должен постоянно сидеть за уроками? Ему ведь и погулять нужно, а уроки никуда не денутся, и вообще, учиться нужно в школе, и нельзя отнимать у ребенка детство, засушивая его различными науками, ведь знания еще никому счастья не добавили.

        Помните, что защита ребенка – ваша обязанность, можно сказать – святой долг. Родители не имеют права наказывать ребенка без вашего разрешения и одобрения. А вы вообще категорически против любых наказаний. Лишение прогулки, игрушки, просмотра любимого мультфильма, пирожного – это вопиющая несправедливость. Вы обязаны восстановить справедливость и указать родителям на их ошибки. Указания нужно делать в присутствии ребенка, он ведь должен видеть, кто его защищает! И потом – детям полезно знать, что родители тоже могут быть неправы. Недаром сказано: «Не сотвори себе кумира»! После таких защит ребенок точно будет знать, куда бежать в случае чего (например, в случае очередного наказания).

        Родители ни в чем не должны отказывать ребенку. Понятие «он не заслужил» вообще не имеет права на существование. Если родители не желают купить ребенку дорогую игрушку, новый велосипед (а зачем ему новый, если он и на старом-то не катается), ноутбук, дорогой мобильный телефон и так далее – вы должны обеспечить этим ребенка самостоятельно. Пусть у него будет все, что он просит!

        Ваш внук всегда прав. Это не обсуждается. Мало ли, что на него кто-то жалуется – это все наговоры. Он разбил окно в школе? Подрался с другим ребенком? Отобрал у малыша игрушку? Это неправда! Гоните жалобщиков в шею. Объясните ребенку, что не стоит даже близко подходить к некультурным людям, способным на злостную клевету.

        Ребенок – существо, нуждающееся не только в постоянной опеке, но и в советах. Кто, как не вы, сможет дать ребенку хороший совет? Например, как избежать наказания (если ребенок уронил вазу с цветами, то не следует сознаваться в этом родителям, потому что они обязательно накажут, а наказывать ребенка – это неправильно, лучше сказать, что вазу уронила кошка).

        Ребенок должен знать, кто его окружает. Учителя, которые ставят ему негативные оценки, все сплошь являются клиническими идиотами, так как не видят глубоко скрытого в ребенке таланта. Уважать таких учителей не стоит, а тем более – слушаться их. Отец ребенка – неудачник, который даже не может заработать приличные деньги на содержание семьи, вот если бы мама вышла замуж за другого… А что, ребенок должен знать правду жизни! Если же вы не теща, а свекровь, то рекомендуется обсуждать с ребенком невестку: ну в самом деле, мама ребенка совершенно не умеет одеваться, пользуется безвкусной косметикой, выглядит по-деревенски, плохо готовит (маленький, ты поменьше кушай, лучше приходи к бабушке, бабушка тебя накормит так, как нужно), да и вообще не отличается большим умом, чтоб не сказать просто «дура». Не стесняйтесь также обсуждать с ребенком родителей в их присутствии. И помните – любое их вмешательство должно пресекаться на корню.Не позволяйте родителям принимать самостоятельные решения, касающиеся ребенка. Они должны спрашивать у вас совета по любому вопросу, вплоть до того, носить ему летом шорты или джинсы. Все, что касается ребенка, касается и вас. И потом – вы ведь уже вырастили детей, так что лучше, чем родители, знаете, что и как нужно делать!

        Если вы будете следовать этим советам, то поставленная цель – испортить ребенка и разрушить его отношения с родителями – будет благополучно достигнута. Правда, есть риск, что родители попытаются оградить ребенка от вашего влияния и ограничат ваше с ним общение. Но если вы живете вместе, то это будет затруднительно. Да и вообще, не сдавайтесь!

        Если же вы хотите, чтобы у ребенка сложились хорошие отношения с родителями и окружающими, чтобы он вырос нормальным человеком, то делайте все наоборот. Что, впрочем, не исключает возможности баловать малыша. Но если вы ребенка любите, то и баловать его сможете с умом.

        См. также: Ребёнок — это праздник, который пока с тобой Отправлено 24.08.2012, 11:40 пользователем Елена Непокора 23.08.2012

        Всё чаще от мамочек на детской площадке можно услышать такую фразу: «Мой ребенок гиперактивный, ни минуты не сидит на месте». Кто-то замечает, что малыш очень активный и эмоциональный по сравнению с другими детками уже в возрасте нескольких месяцев, у кого-то «гиперактивность» проявляется в возрасте нескольких лет.

        Но как же отличить гиперактивного ребенка от разбалованного капризули? Что такое «гиперактивность» и как с ней бороться?

        Все детки разные, но всё же большинство малышей в возрасте от года до трех лет очень активны и любознательны. Однако между понятиями «очень активный» и «гиперактивный» есть разница. Гиперактивный ребенок всегда очень эмоционален, за несколько минут он может переживать самые разные чувства и эмоции, бурная радость сменяется агрессией или тревогой, он постоянно в движении, такой ребенок не сидит на месте. Вот почему гиперактивность врачи называют синдромом дефицита внимания. Ребенку сложно заниматься каким-то одним занятием, игрой и т.п. больше нескольких минут, у него постоянно возникают самые разнообразные противоречивые желания. Не потому, что ребенок разбалован, просто его мозг работает немного по-другому.

        Достаточно часто гиперактивным деткам врачи ставят диагноз – минимальная мозговая дисфункция. Это остаточные явления органического поражения головного мозга, которое могло возникнуть, когда малыш еще находился в утробе матери или при тяжелых родах. Ни в коем случае не нужно пугаться и расстраиваться, если вашему малышу поставили такой диагноз. Всё это поправимо! Иногда гиперактивность внезапно появляется у ребенка более старшего возраста вследствие пережитого стресса или нервного потрясения. В любом случае таким детям можно и нужно помочь.

        Наши врачи считают синдром дефицита внимания болезнью и лечат детей лекарствами. Иногда очень серьезными лекарствами, которые имеют массу побочных эффектов. Но я, как мама гиперактивного ребенка, советую вам, если вы столкнулись с этой проблемой, всё же проконсультироваться с хорошим высококвалифицированным неврологом и попробовать обойтись без медикаментозного лечения. Это непросто, но вполне реально.

        Гиперактивный ребенок больше, чем любой другой, нуждается в спокойных и любящих родителях. Таким деткам противопоказан детский сад. Конечно, общение с другими детьми необходимо для развития малыша и формирования у него социальных навыков, умения налаживать контакт со сверстниками, но не торопите события. Для такого ребенка будет лучше, если вы пригласите одного или двух друзей поиграть домой. Можно поиграть и на детской площадке, но лучше приходить в то время, когда детей там не очень много.

        Для деток с синдромом дефицита внимания будут очень полезны ролевые игры. Купите кукольный театр или специальные наборы для игры в больницу, магазин и т.п. Старайтесь проигрывать с ребенком разные ситуации, которые в жизни вызывают у него психологические трудности. Такие игры научат ребенка правильно реагировать на эти ситуации в жизни. Можно также заранее «отрепетировать» различные события, которые могут вызвать даже небольшой, но такой нежелательный, стресс у гиперактивного ребенка – поход к зубному врачу, авиаперелет или поездку на поезде.

        Если синдромом дефицита внимания страдает школьник, постарайтесь максимально облегчить для него ежедневные занятия учебой. Пусть письменный стол и место вокруг него будет пустым, так ребенка ничего не будет отвлекать от выполнения домашних заданий. Во время приготовления уроков старайтесь чаще устраивать перерывы. Такие «переменки» нужны вашему ребенку не столько для отдыха, сколько для переключения внимания. Лучше всего если во время переменки ребенок сделает зарядку, снимет напряжение, тогда ему будет легче продолжить заниматься уроками.

        Для гиперактивного ребенка очень важен строгий распорядок дня. Составьте расписание на листе бумаги, красиво украсьте его вместе с малышом и повесьте на стену. Это дисциплинирует не только ребенка, но и родителей. Важно также понимать, что ваше эмоциональное состояние очень сильно влияет на малыша. Если вы хотите, чтобы ваш ребенок был спокойным, сохраняйте спокойствие сами. Всегда, даже в самых нервирующих или волнительных ситуациях, родители должны сохранять спокойствие, иначе вы не научите быть спокойным своего ребенка.

        Ну и, конечно, любовь! Ваш малыш должен чувствовать, что его любят. Показывайте это как можно чаще. Пусть ваша любовь выражается не в подаренных игрушках и сладостях, а во времени, проведенном вместе. Обнимайте ребенка как можно чаще. Гиперактивным детям очень важен тактильный контакт. Ни для кого не секрет, что теплые нежные мамины руки могут успокоить и плачущего младенца, и школьника-подростка.

        А главное, поймите, что гиперактивность – это не болезнь, а просто особенность вашего малыша, которая с возрастом пройдет. Проявите терпение, ведь детки так быстро растут!

        Отправлено 24.07.2012, 2:48 пользователем Елена Непокора [ обновлено 24.07.2012, 3:34 ] 24.07.2012

        Мы, взрослые, уже привыкли жить в этом мире по каким-то своим правилам, поэтому, когда у нас рождаются дети, мы не задумываемся о том, что когда-то и они останутся один на один с улицей. И если мы не приучим их с детства соблюдать некоторые правила безопасности нахождения на улице, то им будет достаточно сложно привыкать к ним самостоятельно.

        О чем речь? Мы своим примером должны научить будущего школьника личной безопасности на улице. И начинать необходимо не тогда, когда он пошел в школу, а заблаговременно, как только он начал делать первые шаги.

        Обратите внимание, как современные родители переходят с детишками улицу, если на горизонте нет машин. В лучшем случае, по пешеходному переходу, но не дожидаясь включения зеленого сигнала светофора. В худшем случае (что, к сожалению, происходит чаще) – там, где ближе и удобнее самой маме, где нет даже «зебры».

        Как вы думаете, где будет переходить дорогу ваш ребенок, когда вас не будет с ним рядом? Да вы хоть часами проводите лекции о том, что надо ходить по пешеходному переходу, а ребенок пойдет там, где ходит мама. И это вовсе не из вредности, а потому что так привык.

        Меня с детства мама учила, что переходить дорогу надо только на зеленый свет. И мы с ней переходили только по правилам. Всегда. Независимо от погоды и того, опаздываем или нет. И что вы думаете? Это так глубоко засело в моем детском сознании, что я даже сейчас, будучи взрослой мадам, никогда не пойду на красный свет.

        Иногда я замечаю на себе косые взгляды прохожих. Машин нет, а я стою… Но меня они не беспокоят, потому что это для меня правило номер один, машина – не игрушка, если человек может резко остановиться, то машине требуется время для экстренной остановки. Лучше я потеряю пару минут своего времени, чем свою жизнь (да еще и покалечу чью-то чужую)…

        Учите своих детей на своем личном примере и тогда вы сможете быть спокойны, что ваше чадо не окажется под колесами автомобиля. Как только моя дочка начала ходить, я специально стала ходить с ней через дорогу, хотя мне туда и не надо было. Мы просто шли встречать папу. Сначала я комментировала каждый наш шаг: «Красный свет – стоим в сторонке, желтый свет – подходим ближе, зеленый свет – внимательно смотрим по сторонам, и если нет машин, то, не задерживаясь, переходим дорогу».

        Когда дочка подросла, все эти слова она проговаривала сама. И сейчас у нее все действия происходят на автомате. Даже если она спешит, все равно никогда не подходит к краю тротуара, если горит красный свет. Как только загорается желтый, она машинально, как по команде, делает шаг и тут же смотрит сначала налево, а затем направо. И только после этого переходит дорогу.

        К сожалению, дорога – не единственная опасность, с которой школьник может встретиться на улице. Опять-таки с самого детства запрещайте малышу разговаривать с незнакомыми людьми и принимать у них угощение без вашего разрешения. А если вас рядом нет, то вообще ничего не брать у посторонних.

        Не ходите с ребенком по заброшенным улочкам и безлюдным паркам. Объясните ему, что там можно находиться только с папой и что даже вы (как бы вам этого ни хотелось) без мужа туда не ходите. Научите школьника личной безопасности на улице до того, как он впервые пойдет туда один! Объясните ему, что если он заметит, что за ним кто-то идет, пусть зайдет в ближайший магазин и оттуда позвонит вам, чтобы вы его встретили. Если же он оказался около подъезда с посторонним человеком, то пусть не входит с ним в подъезд, а подождет кого-нибудь знакомого.

        Если так случилось, что-то или кто-то угрожает вашему ребенку, пускай он берет в руки камень и бросает в любое светящееся окошко на первом этаже. Что-что, а уж «хулиганов» наши люди любят ловить. Это на крик «грабят» и еще чего похуже никто не выглянет. А вот за свою собственность пойдут в любой бой! Главное привлечь чье-то внимание, это может спасти не только здоровье, но и жизнь.

        Контролируйте своих детей. Не разрешайте им одним гулять дотемна. Не покупайте им дорогих вещей, которые могут привлечь внимание преступников. Почаще разговаривайте с ребенком на тему личной безопасности. Ведь от того, как вам удастся научить школьника личной безопасности на улице, зависит и ваше спокойствие, и его безопасность.

        Лера Грозная, hkolazhizni.ru См. также: Программа создания безопасной среды в школах Отправлено 04.05.2012, 12:37 пользователем Elena Nepokora [ обновлено 06.09.2012, 9:33 ]

        6.09.2012

        2 сентября 2012 года в парке культуры и отдыха им. Т.Г. Шевченко состоялся Второй ежегодный Фестиваль будущих мам — 2012. Праздник проходил под патронатом Днепропетровской епархии, Днепропетровского горсовета и Союза православных женщин Украины.

        Организаторы Фестиваля будущих мам — журнал «Мир праздника/КатеринославЪ» и ресторан-бутик Пастораль».

        Основная цель Фестиваля — популяризация и подъем рождаемости. Одна из главных целей Фестиваля- информирование о товарах и услугах, которые предоставляют компании Днепропетровска и Украины для будущих мам, новорожденных, детей младшего школьного возраста.

        Все будущие мамы, пришедшие на Фестиваль, смогли получить консультации от врачей-специалистов по грудному вскармливанию, здоровому образу жизни, подготовке к родам и т.п. В рамках Фестиваля проводилась ярмарка изделий ручной работы от лучших мастеров Днепропетровска.

        Первый раз в рамках Фестиваля состоялся слинг-парад. Умение носить ребенка в слинге продемонстрировали более 20 мам, один смелый папа и бабушка. Все участники получили подарки от специализированного магазина «Слингуша» www.slingusha.com.ua.

        А «изюминкой» Фестиваля стал конкурс красоты для будущих мам. Организаторы хотели показать, что женщина в интересном положении все так же очень красива, женственна, изящна и талантлива!

        На сцену вышли девять смелых и женщин в интересном положении: Горячева Таисия, Шамрай Людмила, Шлюхтина Анна, Войная Виктория, Милоцкая-Якушенко Елена, Ильченко Мария, Буштрук Анастасия, Селина Светлана, Цуканова Ольга. Каждая из участниц показала, что женщина, ожидающая ребенка — самая красивая, обаятельная и привлекательная.

        Конкурс отличался от привычных конкурсов красоты тем, что жюри не оценивало женскую красоту. Каждая участница конкурса уже была победительницей, ее подвиг — в желании родить здорового ребенка, заботиться о нем. Все участницы получили подарки от партнеров Фестиваля и участвовали в следующих номинациях конкурса: «Леди Естественность», «Леди Романтика», «Леди Оригинальность», «Леди Ослепительная улыбка», «Леди Энергия», «Леди Элегантность», «Леди Очарование», «Леди Стильность», «Леди Восхищение», «Леди Органичность».

        Оценивало конкурсанток компетентное жюри в составе председателя жюри депутата Днепропетровского горсовета Андрея Геннадьевича Цурканова и членов жюри: директора детской музыкальной школы № 15 Чекалкиной Марины Михайловны, протоирея Днепропетровской Епархии УПЦ Георгия Захарченко, главного акушера-гинеколога Департамента здравоохранения Днепропетровского горсовета Галины Николаевны Одинцовой, территориального менеджера компании «Невская косметика» по Днепропетровской области Константина Рябцева, управляющей ресторана–бутика «Пастораль» Елены Ткаченко, председателя правления Всеукраинской организации «Союз православных женщин Украины» Коваленко Ольги Валерьевны, заместителя председателя Комиссии по вопросам образования, культуры молодежи и спорта Днепропетровского горсовета Гребенюк Татьяны Валерьевны.

        Все участницы конкурса и их группы поддержки (очень приятно отметить, что из девяти — 7 человек были папы!!), проявили максимум смекалки и творчества. Мамы демонстрировали одежду магазина для будущих мам «Беби Жду», демонстрировали свои таланты (вышивание бисером, танцы, вышивка, читали стихи). Папы достойно отвечали на каверзные вопросы, которые часто задают любознательные дети (почему идет дождь, почему птицы летают и т.д.). Все вместе вспоминали сказки, создавали герб своей семьи.

        Приятно отметить, что подарки получили не только участницы конкурса красоты, но и все присутствующие в зале будущие мамы. Зал аплодировал всем, кто вышел на сцену. Среди пришедших на фестиваль были те, кто не успел подать заявку на конкурс, но очень хотели принять участие в конкурсе и даже подготовили презентацию своих талантов. Одной из них оказалась будущая мама Виктория, подарившая всем присутствующим песню в своем исполнении, которая заслужила искренние аплодисменты зрителей. Для всех будущих мам, которые стояли на сцене, это, в первую очередь, позитивные эмоции, приятные воспоминания и полезные подарки от партнеров.

        Ждем всех на Третьем ежегодном Фестивале будущих мам в сентябре 2013 года.

        Генеральные партнеры призового фонда Второго Фестиваля будущих мам: компания «Невская косметика» Серия «Ушастый нянь» www.nevcos.ru, Курортный отель Palmira Palace www.palmira-palace.com/ru/health разыгрывали медицинскую программу «Счастливое материнство», компания «Mustela» www.mustela.ua, компания «Nestle» www.nestle.ua.

        Партнеры призового фонда нашего конкурса: ТМ Чай Хайсон, Магазин для будущих и кормящим женщин «Я-мама» www.budumama.com.ua, Первая «детская» фотостудия Happy Duck www.happyduck.com.ua. Сеть магазинов канцтоваров ОЛЛИ, клиника репродуктивной медицины «Генезис Днепр IVF» www.gyn.dp.ua, Проект «Событие» www.sobytie.dp.ua, Студия дизайна и фотографии Minerva www.minerva.dp.ua, ресторан-бутик «Пастораль» www. pastoral.dp.uа, Косметика Mirra www.mirra.biz.ua

        Партнеры нашего праздника: фотоателье «Птичка» www. fotoptichka.com.ua, ПРОКАТиК- 1-й прокат игрушек и детских товаров www.prokatik.dp.ua, Центр развития семьи «Семицвет» www.semicvet.com.ua, Магазин одежды для будущих мам «Беби жду» www.babyjdu.dp.ua. Центр поддержки семьи Аист www.aist.dp.ua, Компания «Альта- Клатроник» www.clatronic.com.ua, Магазин для беременных «На сносях» www.nasnosyah.com.ua, центр поддержки семьи «Волшебный ребенок», Прокат детских товаров «Поиграй-ка» www.поиграйка-прокат.dp.ua, АТП- 11231. Наш Фестиваль находился под охраной компании «Леон Гуард» www.leon-guard.com.

        Медиа-партнеры: Видеожурнал «Мир праздника»\\«КатеринославЪ, журналы «Ключ» www. key.in.ua, Eguipage http://issuu.com/olyzel/docs/equipage_ua_1; газета «Вести Приднепровья» www.vesti.dp.ua, «Сегодня» www.segodnya.ua, ЛИЦА www.litsa.com.ua, СМИК www.cmik.com.ua; городской информационный портал «Моя территория» www. myterritory.com.ua, Проект «Событие» www.sobytie.dp.ua, ИА «Наш район» www. nash-rayon.dp.ua, сайт «Наш Днепропетровск» www.dnepr.on-nash.dp.ua, городской портал Gorod.dp.ua, Сайт Днепропетровска 056.ua, Dnepr.info, Dnepr.com, журнал «Чудо» www.chudo.zp.ua, канал 1+1, 27 телеканал, передача «Невзрослые новости».

        Фото предоставлены: Студией дизайна и фотографии Minerva, фотоателье «Птичка», Первой «детской» фотостудией Happy Duck.

        Пресс-служба фестиваля

        Отправлено 28.04.2012, 4:51 пользователем Elena Nepokora [ обновлено 28.04.2012, 6:46 ] 28.04.2012

        Вопрос «как хорошо учиться в школе» актуален во все времена. Дети бывают разные. Одним учеба дается легко, другие ежедневно сталкиваются с проблемами. Условно можно поделить школьников на три категории.

        К первой категории можно отнести ребят, которым повезло, учеба им дается без труда. Данные учащиеся чаще всего не прикладывают особого труда для того, чтобы получить максимальное количество знаний. Как результат – дети, относящиеся к первой категории, зачастую, ленивы и несобранны. Им все дается слишком легко, поэтому они считают, что нет необходимости готовиться к занятиям. Как правило, школьники, входящие в данную категорию, учатся на «хорошо» и «отлично».

        Ко второй категории можно отнести детей, которые добиваются хороших результатов при систематических заучиваниях материала. Эти дети понимают, что без труда они вряд ли чего-то достигнут в жизни. Им приходится прикладывать максимум усилий, чтобы хорошо учиться. Как правило, дети из этой категории очень болезненно переживают каждое поражение. Большая часть школьников, входящих в данную категорию, учатся на «пятерки», изредка в их дневнике могут появиться «четверки».

        К третьей категории школьников относятся учащиеся, которые не прикладывают особых усилий и не имеют тяги к знаниям. Несмотря на это, ребятам тоже хочется учиться на хорошие отметки. Но обычно эти дети либо «троечники», либо «двоечники».

        К какой бы категории ни относился ребенок, ему немаловажно знать, что о нем думают окружающие. Единицы могут смириться с мыслью, что они учатся хуже всех. В основной массе своей дети стремятся быть лучше.

        Что же можно предпринять, чтобы хорошо учиться в школе?

        Интересен факт – чем больше дел запланировано на день, тем больше человек успевает сделать. Ребенок, который занимается в нескольких секциях и кружках, успевает и уроки сделать, и внеклассные занятия посетить, и погулять, и телевизор посмотреть. Тот же, кто ничем не занят в послеурочное время, не успевает даже уроки сделать!

        Почему так происходит? Причиной является несобранность. Придя из школы, ребенок осознает, что впереди у него полдня и он все успеет сделать. В результате, он бесцельно проводит день и не успевает заметить, как прошло время и наступил вечер.

        Школьник, помни! Чем больше дел ты запланируешь, тем больше успеешь сделать.

        На что обратить внимание, чтобы хорошо учиться? Предлагаем несколько несложных правил для тех, кто хочет хорошо учиться в школе:

        1. Чтобы хорошо учиться, надо распрощаться с ленью. Без этого хорошо учиться не получится!

        2. Хочешь хорошо учиться – распланируй свой день, запишись в какой-нибудь кружок. Ведь перемена деятельности очень благотворно сказывается на умственных способностях. Распредели свое время так, чтобы после уроков можно было отвлечься от занятий на час-другой.

        3. Всегда выполняй домашнее задание. Даже если ты запомнил то, что рассказывал учитель во время уроков – перечитай тему дома. Никогда не забывай про устные задания. Ведь от того, насколько ты поймешь тему, зависит то, как ты сможешь применить знания на практике. Особенно это касается точных наук. Всегда учи правила наизусть. Ведь выучить одно правило несложно. Куда сложнее впоследствии учиться, имея пробелы в знаниях.

        4. Выполняй задания от «сложного» к «простому». Начни с того урока, который является для тебя самым сложным. Ведь на свежую голову легче справляться с трудностями. К тому моменту, как ты устанешь, тебе останется выполнить самые легкие задания, с которыми ты справишься без особого труда.

        5. Если на завтра ничего не задали, повтори пройденный материал, удели этому полчаса. Ты увидишь, насколько легче тебе дастся изучение нового материала.

        6. Физическая нагрузка – идеальный помощник хорошей успеваемости в школе. Выполнение нескольких упражнений в перерывах между занятиями позволит быстрее овладеть материалом.

        7. Никогда не порти отношения с учителем. Для того чтобы учиться хорошо, достаточно интересоваться предметом, и учитель это обязательно оценит.

        Прислушавшись к нашим советам, ты поймешь, как хорошо учиться в школе!

        28.02.2011

        Вот уже несколько сотен лет все дети идут учиться в школу. Кто-то из них учится отлично, кто-то – хорошо, а кто-то – неуспевающий. Так происходит из-за многих факторов. Любой ребенок способен учиться, как минимум на твердую четверку, а по факту некоторые учатся на «два». Если это про вас, то читайте статью далее и узнайте, как хорошо учиться в школе.

        Давайте разберем факторы, из-за которых вы не можете учиться хорошо.

        Существует несколько групп факторов: состояние здоровья, количество сна, индивидуальные особенности мозга, лень. Теперь о каждом подробнее.

        Состояние здоровья – это единственный фактор, который часто не зависит от вас. Если это, конечно, не связано с переутомлением, но об этом дальше. Если вы учитесь в школе с частыми головными болями, с общим недомоганием, с болями в каких-то частях тела, то неудивительно, что у вас не все хорошо с успеваемостью. Нужно как можно скорее отправиться к врачу, и узнать, почему у вас болит та или иная часть тела. После этого, если это была единственная причина, у вас произойдёт рост успеваемости.

        Из-за недосыпа человек начинает себя плохо чувствовать, все валится из рук . У человека, который спит по 5-6 часов, очень плохо работает мозг. Даже если вам кажется, что, когда вы спите по 5-7 часов, вы себя хорошо чувствуете, то это не так. Человеку в школьном возрасте необходимо спать 9 часов. Да, иногда охота посмотреть кино, которое идёт в 2 часа ночи, но утром нужно вставать в 7.00. Ничего не случится, если вы один раз ляжете спать позже. Но обычно вы должны спать 9 часов, чтобы начать учится лучше. После того, как вы начнете спать больше, чем спите сейчас, организм начнет восстанавливаться, и оценки станут лучше незаметно для вас.

        Что такое индивидуальные особенности мозга? Это то, на что способен ваш мозг в данный момент времени. Заметьте, именно в данный. Видели спортсменов, у которых накачаны мышцы? Спортсмены качали мышцы, а вы можете накачать ваш мозг. Если каждый день давать нагрузку мозгу, то он с течением времени станет более совершенным. Знайте же, что человек использует свой мозг только на 3% (!), а во время сессии – на 8%. Так что вы сами в праве решать, какой доле вашего мозга работать. Решайте каждый день по 3-5 задач по физике или по математике — и у вас не будет проблем с оценками в школе. Очень хорошо, если вы учитесь в 10-11 классе, где на математике есть введение в математический анализ. Матанализ замечательно развивает вашу голову. Решайте задачи по анализу, и ваш мозг заработает в несколько раз лучше, чем сейчас.

        Про лень я думаю, много говорить не нужно. Принцип тут один: лЕнитесь – получаете плохие оценки, стараетесь, трудитесь – получаете более хорошие оценки.

        В заключение хочу сказать, что если вы задаете вопрос о том, как хорошо учиться в школе, то это — уже хорошо. Значит, вы понимаете, что есть такая проблема. Для людей, которые учатся в школе, это уже замечательно. А если вы еще сделаете то, что я написал выше, то вы обязательно улучшите свою успеваемость. Удачи вам в учебе!

        См. также: Ликбез для пап и мам: как разрешить школьные проблемы Отправлено 30.07.2011, 4:33 пользователем Elena Nepokora [ обновлено 30.07.2011, 5:10 ] В летние месяцы в наших храмах становится больше желающих принять Таинство Крещения или крестить своих детей. Это отрадно. Но хочется, чтобы, приходя к решению о крещении, мы помнили о некоторых моментах этого важнейшего этапа в духовной жизни.

        Мотивы крещения

        На мой взгляд, есть только одна причина для принятия Таинства Крещения – вера в Пресвятую Троицу и Господа Иисуса Христа. Все остальные мотивы этой причине могут, в лучшем случае, сопутствовать. Но не могут ее заменять.

        В Русской Православной Церкви новокрещенным дают имена уже прославленных святых. Для того чтобы у нового христианина был молитвенник и заступник перед Богом. Часто имя новорожденному давно выбрано. И если оно есть в православных святцах, то проблемы нет.

        Но бывает так, что родители, стремясь к оригинальности, выбирают ребенку имя, которого в церковном календаре нет. В таком случае придется советоваться со священником и подбирать подходящее по созвучию или по смыслу имя. Небесным покровителем человека считается тот его святой «тезка», память которого празднуется первой после дня рождения христианина.

        Этот день принято отмечать особо. Он называется именинами. В этот день очень неплохо исповедоваться и причаститься, засвидетельствовав свое единство с Церковью, а значит, и со своим небесным заступником.

        С житейской точки зрения прошу дорогих родителей. Выбирайте такие имена своим чадам, с которыми им было бы легко идти по жизни. Подумайте, как имя будет сочетаться с отчеством, фамилией, много ли у него обидных форм и возможных прозвищ.

        Крестные родители

        Выбор кумовьев никак не должен сводиться к оценке их щедрости и приятности за столом. Главные задачи крестных родителей – молиться за ребенка и воспитывать его в православной вере. Для этого сами крестные должны быть верующими и ответственными людьми.

        Ведь за исполнение своих обязанностей они будут отвечать перед Богом не меньше, чем за своих родных детей. Если крестные или родные родители чувствуют недостаток знаний для воспитания ребенка, им обязательно нужно прийти на беседу со священником.

        Огласительные беседы сейчас входят в практику Русской Православной Церкви и становятся обязательной частью подготовки к крещению. Поэтому будьте готовы к тому, что крестным или родным родителям предложат несколько раз посетить храм для бесед об основах веры.

        Из этого понятно, что кумовьями не могут быть некрещеные, атеисты, последователи иных религий и христианских конфессий. Не принято крестить одного ребенка супругам. Хотя это момент неоднозначный.

        Нередко крестными выбирают родственников, живущих на другом конце страны. И даже на крестины они могут приехать только на один-два дня. Делая такой выбор, задумайтесь: а как такой родитель будет воспитывать вашего ребенка?

        В то же время вокруг выбора кумовьев немало ни на чем не основанных суеверий. Церковь не запрещает незамужним девушкам первой крестницей иметь девочку. Нет ничего плохого в том, чтобы крестить детей своих друзей, которые являются крестными ваших детей. Никакого «раскрещивания» при этом не происходит. Вполне могут быть крестными любые родственники ребенка, кроме его родителей.

        Нужно только иметь в виду, что девочка может быть крестной матерью с 13, а мальчик с 15 лет. С житейской точки зрения, лучше подбирать такого крестного, чтобы по возрасту он мог быть его родителем. Это облегчит труд по воспитанию крестника.

        Что нужно взять с собой

        В зависимости от возраста крещаемого нужно принести с собой крестильную рубашку или распашонку, полотенце или пеленку. Взрослым крещаемым стоит одеться так, чтобы при необходимости можно было легко открыть для помазывания грудь, руки и ступни ног. В любом случае, вам понадобится крестик. Если он приобретается не в храме, накануне крещения его необходимо будет освятить. Позаботьтесь о том, чтобы крестик соответствовал канонам Церкви. Если вы приобретаете крестик в церковной лавке, делать с ним ничего не нужно.

        Пожертвование

        Пожертвования на храм, которые просят при совершении Таинства, являются добровольными. А сумма, которую называют в церковной лавке, примерным их размером. Поэтому, если она покажется непосильной, нужно подойти к настоятелю, и, скорее всего, он совершит Таинство бесплатно.

        Но, прежде чем это сделать, стоит подумать, как соотносятся просимые пожертвования со сделанными затратами на праздничный стол. Вспомнить о том, как часто мы жертвуем на храм. И решить, считаем ли мы нужным продолжение существования данного конкретного прихода. Потому что именно от наших добровольных жертв это существование зависит.

        В конце концов, крещение бывает в жизни наших детей один раз. А в затратах на него по традиции должны активное участие принять кумовья.

        Когда прийти

        Как правило, крещение совершается по субботам и воскресеньям. А также в дни некоторых церковных праздников. Если есть необходимость креститься в другой день, об этом нужно договориться со священником лично или сотрудником храма. Предварительно это можно сделать и по телефонам церкви, в которой есть желание креститься. Есть храмы, в которых и Богослужение, и Таинства совершаются ежедневно.

        Время начала крестин можно уточнить по этим же телефонам в рабочее время. Лучше прийти немного заранее, чтобы выписать свидетельство, оформить метрическую запись, выбрать крестик и т.д. Опаздывая на Таинство, вы заставляете ждать не столько священника, сколько других желающих креститься. А они могут быть с маленьким детьми.

        Что делать дальше

        После крещения, в ближайшее время, нужно причаститься. Детки до 7 лет причащаются без особой подготовки. О том, как готовиться к Причастию, взрослым должны рассказать крестные родители. Если их нет, помогут работники храма.

        И помните, что крещение – только начало христианской жизни. Нам открывается возможность прибегать к остальным спасительным Таинствам Церкви. Давайте же пользоваться ею во спасение своих душ.

        Отправлено 05.07.2011, 7:02 пользователем Elena Nepokora [ обновлено 05.07.2011, 7:22 ] Собираем ребенка в лагерь: Кроссовки, бейcболка, тетрадка, для новых друзей — шоколадка!

        Подготовиться к отпуску — задача не из легких. Тем более если на отдых вы едете не всей семьей, а отправляете в путешествие только ребенка. От того, что вы положете в чемодан, зависит, с каким настроением ваше чадо проведет лето. Ведь в разных видах лагерей школяру могут понадобиться совершенно разные вещи

        Прыгаем, бегаем, плаваем

        Если вы решили порадовать ребенка путевкой в спортивный лагерь, собирайте вещи с расчетом на то, что в ближайшие пару недель он будет много двигаться. Ниже — несколько советов для родителей юных футболистов, пловцов и теннисистов.

        Акцент в гардеробе ребенка сделайте на спортивных комплектах — футболках (на две недели их понадобится как минимум 5 штук) и шортах. Лучше, если форма будет из натуральных тканей, например, из хлопка. Одежда, в которой школяр будет играть в баскетбол, гонять в футбол или отбивать подачи на теннисном корте, должна впитывать пот и пропускать воздух.

        Конечно, детей не будут выгонять на тренировку в самую жару — с часу до четырех дня. Но в разгар лета перегреться можно, даже если заниматься на улице спозаранку. Так что бейсболка или бaндана — вещи must have. Это же касается и легких солнечных очков спортивной модели, которые хорошо защищают глаза и не спадают, когда ребенок бегает и прыгает.

        Без кроссовок в спортивном лагере не обойтись. Постарайтесь подобрать летний вариант спортивной обуви — из легкой ткани и в дырочку, с проветриванием.

        Не забудьте и о спортивном костюме — занятия на улице в спортлагерях не отменяют, даже если похолодало или заморосил дождь.

        Просто расслабляемся

        Отправляете сына или дочку в лагерь к морю? Лучше всего упаковать вещи в чемодан или сумку с жесткими стенками — так одежда меньше помнется.

        В сумку положите хорошую книжку в мягком переплете и какие-нибудь нескоропортящиеся сладости, чтобы ребенку было чем угостить новых друзей.

        ОСТАВЬТЕ ДОМА!

        — Аудио и видеотехнику, за исключением дешевого мобильника и простенького фотоаппарата;

        — дорогую одежду, обувь, парфюмерию;

        — дорогие ювелирные изделия (к сожалению, ни один лагерь не сможет обеспечить их сохранность в детском коллективе);

        — роликовые коньки и скейтборд.

        Нужные вещи:

        Кепка или панама.

        Одежда для повседневной носки (1 — 2 комплекта, например, шорты и футболка, майка и юбка).

        Удобные туфли для повседневной носки.

        СПИСОК ДЛЯ ВСЕХ

        Этот подробный перечень составили опытные вожатые всероссийского детского центра «Орленок». Он поможет не забыть даже о мелочах.

        спортивный костюм и кроссовки;

        одежда для повседневной носки (1 — 2 комплекта, например, шорты и футболка, майка и юбка);

        кепка и панама;

        нарядная одежда для вечеров отдыха, дискотек;

        удобные туфли повседневной носки;

        теплые водонепроницаемые ботинки или полусапожки для дождливой, сырой и холодной погоды;

        пижама, ночная сорочка;

        ветровка, джинсы для турпоходов;

        теплый свитер или кофта.

        Письменные принадлежности:

        две ручки, карандаши и линейка;

        пять-шесть тетрадей;

        набор конвертов;

        блокнот.

        Предметы личной гигиенты:

        зубная щетка и паста, мыло туалетное (обязательно в мыльнице) и хозяйственное, с помощью которого можно стирать носки, нижнее белье;

        мочалка, шампунь, солнцезащитный крем;

        расческа или гребень для волос, ножницы для ногтей;

        большое банное полотенце для пляжа и душа;

        для девочек: косметические принадлежности для ухода за кожей и телом, гигиенические принадлежности для критических дней.

        В каждом лагере вопрос — разрешать ли школярам носить в карманах наличность или нет? — решают по-своему. Иногда вожатые и руководство просят родителей, чтобы они на время отдыха оставляли чадо без копейки, а сами придумывают и вводят во внутрилагерное обращение виртуальные деньги. С одной стороны, это способ поощрить мальчиков и девочек на активное участие в конкурсах, соревнованиях, творческой и общественной работе — волшебные деньги можно заработать именно таким способом. С другой — борьба с воровством.

        И все же большинство детских пансионатов и санаториев деньги не запрещают. Правда, просят не давать ребенку на руки слишком много и объяснять, что хранить богатства надо не под подушкой, а в камере хранения. В любом случае насчет необходимой школяру суммы лучше всего проконсультироваться с вожатым или с родителями, которые уже отправляли чадо в этот лагерь.

        РАЗБИВАЕМ ПАЛАТКУ

        Если чадо будет проводить каникулы, взбираясь на горы и сидя у костра, набор вещей, который он возьмет с собой, должен быть минимальным. Ведь ношу нельзя кинуть в багажник весь скарб придется таскать за плечами.

        Рюкзак должен быть изготовлен из легкого непромокаемого материала. У него должно быть много наружных карманов, жесткая спинка и дополнительные ремешки, с помощью которых можно закрепить туристический коврик.

        Особо внимательно выбирайте обувь. Идеально подойдут туристические кроссовки — с толстой подошвой, непромокаемые, но при этом легкие.

        В походе не обойтись без непромокаемой толстовки с капюшоном и двух пар теплых носков. В таком обмундировании ребенку не будут страшны никакие капризы погоды.

        Юному путешественнику также пригодятся фонарик, миска, ложка и нож.

        Обязательно положите в рюкзак средство от укусов комаров и молочко для загара. На природе вещи незаменимые.

        Даже в лес или горы стоит взять какой-нибудь модный комплект одежды, желательно не очень светлой и немнущейся. Дискотеки в детских лагерях проводят, даже если они расположены вдали от цивилизации.Как собрать ребенка в лагерь

        Главная проблема сборов не в том, что какие-то вещи вы забудете захватить в поездку, а в том, что многие из них не вернутся обратно! Смиритесь с этой утратой заранее. Выберите вещи подешевле, попрощайтесь с каждой из них.

        Всплакните над новой красивой кепочкой. Затем напишите СПИСОК. Обычно лагерь рекомендует перечень необходимых вещей, но это не значит, что вам не надо составлять собственный список.

        Желательно одну копию списка оставить себе, а другую отдать ребенку – со своей росписью! В случае пропажи вещей, ребенок должен описать их приметы в заявлении на имя администрации лагеря. Опыт показывает, что перед самым отъездом некоторые гости могут промышлять кражами. Многие, улучив момент, шарят по уже собранным сумкам. В это время надо быть особенно бдительным! В случае краж, вожатые обязаны срочно проинформировать администрацию, чтобы успеть устроить досмотр вещей отъезжающих, попавших под подозрение. Однако они в таких случаях начинают утверждать, что вот этот плеер – их собственный. И только по списку и заявлению можно будет доказать вашу собственность.

        СПИСОК ВЕЩЕЙ ДЛЯ ПОЕЗДКИ В ДЕТСКИЙ ЛАГЕРЬ

        — головной убор (кепка, панама),

        Источник: http://mmikz.com.ru/tsvety-zhizni

        Телефон Господень

        Омоновец в городском камуфляже смотрелся в весеннем ярком лесу как мрачный клоун. Тем не менее, к проверке документов он отнесся с максимальной серьезностью, явно чувствуя поживу. Двое таких же черно-белых арлекинов страховали его сзади, не то чтобы направив на нас стволы коротких автоматов, но выражая всем своим видом готовность к этому действию. Дотошный сержант сопел, пыхтел, шевелил тараканьими тонкими усиками и разглядывал наши документы с упорством истинного библиофила. Естественно, что его усилия не могли не увенчаться успехом.

        — А где штампы службы фитоконтроля? Где справки санитарной службы? Где страховые полиса?

        Я отвлекся от перечисления недостающих документов – само собой, мы не имели никаких прав на въезд в Закрытую Зону. И никто, наверное, не имел – чтобы собрать все необходимые бумажки, ходатайства и разрешения не хватило бы человеческой жизни. И это при том, что никто, в общем-то, в Зону и не рвался. Дураков, конечно, завсегда хватает, но за три года их количество существенно поуменьшилось – по естественным, так сказать, причинам. Осталось совсем мало – мы, например…

        Мишка тем временем пытался всучить бдительному милиционеру наши журналистские корочки, а тот возмущенно от них отпихивался как от заразы, говоря, что его это не волнует. Понятное дело, волнует его совсем другое – не корочки ему надо совать и не в руки, а несколько зеленых бумажек и прямо в карман. Беда в том, что лишних финансов у нашей импровизированной экспедиции совершенно не наблюдалось. Не лишних, впрочем, тоже – последние деньги ушли на солярку для микроавтобуса и на продукты для отца Сергия. Кто знал, что тут будет торчать этот дурацкий патруль? Кого они тут ловят, скажите на милость? Мародеры уже давно угомонились, уяснив, что риск несоразмерен навару, а всевозможные сталкеры (по сути те же мародеры), равно как и контактеры-романтики, перечитавшие в детстве Стругацких, благополучно пополнили собой список пропавших без вести. Местного же населения, по официальным данным, и вовсе не существовало – МЧС торжественно заявило, что никаких людей на территории Закрытой Зоны нет и быть не может. А распространители вздорных слухов будут примерно наказаны, чтобы другим неповадно было. Нам было неповадно, и мы помалкивали. Не больно-то и хотелось.

        Переговоры с представителями власти зашли в тупик – до стражей порядка дошло, что денег им никто не даст, и пятнистые начали обиженно сопеть и помавать в нашу сторону стволами. Пора было сматываться, пока им не пришло в голову проверить содержимое багажника. Я выскочил из автобуса и обратился к милиционеру:

        — Поздравляю вас, товарищ сержант! Вы прошли проверку! Бдительность местной милиции на высоте! Это было журналистское расследование, с целью проверки слухов о пересечении границ зоны отдельными безответственными элементами в безответственных целях полной безответственности! Но ваша ответственность находится на полной высоте должной бдительности, каковая ответственно пресекает прискорбные случаи единичной безответственности!

        Правой рукой я при этом прочувствованно тряс могучую длань обалдевшего сержанта, левой же аккуратно изъял у него наши документы и незаметно сунул себе в карман. На лице милиционера отражалось мучительное раздумье – он предчувствовал, что кто-то сейчас окажется в дураках, и изо всех сил надеялся, что это будет не он.

        — …благодарю за проявленную бдительность и ответственное поведение! – закончил я свою речь.

        Сообразительный Мишка уже завел мотор и разворачивал автобус.

        — Родина вас не забудет! – крикнул я на прощание, высунувшись в окно, и старенький «Фольксваген-Транспортер», обдав служителей закона солярным дымом, бодро затарахтел прочь. Углублять знакомство с местной милицией не входило в наши планы.

        Через пару километров мы свернули на незаметную лесную дорожку и остановились, заглушив мотор. Минут через пять мимо с воем промчался милицейский УАЗик – наш сержант явно понял, кто остался в дураках, и стремился наверстать упущенное. Путь был свободен.

        По мере приближения к границе Зоны дорога постепенно сходила на нет – следы асфальта терялись в буйно разросшейся траве. Желающих сюда проехать осталось немного… Вскоре «шоссе районного значения» превратилось в обыкновенную просеку в лесу, без признаков какой-либо колеи – природа удивительно быстро залечивает нанесенные человеком раны. Особенно если ей не мешать… Микроавтобус порыкивал дизелем, медленно и осторожно прокладывая путь в высокой некошеной траве. Оставалось надеяться, что с прошлого года не появилось новых больших ям – изношенная подвеска нашего «поросенка» могла и не выдержать. Лес в этих местах красив безумно – древние замшелые стволы вековых деревьев задрапировались буйной молодой порослью, а наглые белки бесстрашно перебегают дорогу, выдавая свою траекторию пушистыми мячиками хвостов. Стоит немного напрячь воображение, и легко представить, что здесь никогда не ступала нога человеческая… Это, конечно, не так – ступала и даже продолжает ступать, что бы там ни утверждали профессиональные брехуны из пресс-службы МЧС. Безлюдье здешнее – кажущееся, и даже те, кого поспешно записали в «пропавшие без вести» (на удивление соотечественников – даже выплатив какие-то компенсации родственникам), пропали не так чтобы уж совсем… Впрочем, об этом лучше и вовсе не заикаться – от греха…

        Удивительное дело – как шумели по поводу Закрытой Зоны три года назад, и какое молчание воцарилось потом. Сотня квадратных километров Нижне-Сосновского района исчезла из государственного обихода, и — полная тишина. Даже ядовито-желтые газетки, специализирующиеся на отлове снежных людей и выслеживании инопланетян, полностью игнорируют это явление. И не потому, что им кто-то запретил – любые запреты действуют на эту братию как инъекция стимуляторов, — а просто слишком уж непонятное и несуразное здесь произошло… Версий и гипотез, само собой, по первости было выдвинуто полно, но ни одна даже приблизительно не объясняет происшедшее. Осталось только делать вид, что ничего не случилось, взгромоздив на пути у официальных исследователей непреодолимую линию бюрократических рогаток, а на пути у немногочисленных «энтузиастов» — милицейские кордоны.

        Кстати о кордонах – в ровный рокот двигателя начал, постепенно нарастая, вкрадываться неприятный навязчивый звук милицейской сирены. Кажется, наши недавние камуфлированные знакомцы сообразили, что их провели. Мишка добавил газу и переключился на третью – автобус запрыгал по кочкам, опасно постукивая изношенными амортизаторами. Истерический вой сирены нарастал – отважная милиция неслась, не жалея казенной машины. Малоприятная процедура «мордой об капот» становилась весьма реальной. Мишка наддал еще, не обращая внимания на протестующие стоны кузова и лязганье подвесок. Сзади загрохотали, падая, канистры с соляркой. Позорный плен казался неизбежным – но за очередным поворотом показалась граница Зоны. Мишка давил на газ как ненормальный – по салону летали незакрепленные предметы, а я, чтобы не пополнить их число, вцепился мертвой хваткой в сиденье. Милицейский уазик стремительно приближался – наш «Транспортер» не был рассчитан на гонки по пересеченной местности. Тем не менее, мы успели – когда двигатель чихнул, фыркнул и заработал снова, отмечая пересечение Границы, доблестные стражи порядка отставали от нас буквально метров на сто. То ли они забыли, чем чревато ее пересечение, то ли в азарте погони не заметили – сирена заткнулась как застреленная и уазик, прокатившись по инерции десяток метров, остановился. Выскочившие из машины омоновцы, выпучив глаза, смотрели нам вслед – каждому дураку известно, что никакие механизмы сложнее коловорота в Зоне не работают… Наш, лично отцом Сергием благословленный и освященный автобус, спокойно удалялся. Тарахтение дизеля звучало просто издевательски – милиционеры, плюнув, уперлись плечами в капот, выталкивая несчастный уазик за Границу.

        — Вот дрянь, — в сердцах сказал Мишка, — засветились! Теперь не отстанут…

        — Да брось ты, не станут они докладывать – поленятся отчет писать. Да и не поверит им никто…

        — Дай-то бог… Все равно придется другой дорогой выезжать… А это что такое?

        На дороге стоял вызывающе свежий столб с приколоченной обструганной доской, на которой было черной краской написано «И воцарится Он со славою!».

        — Что-то новенькое! Не было такого раньше… — протянул Мишка опасливо.

        Всякое новое явление в Зоне вызывает справедливое недоверие – кто знает, что от него ждать? Тут бы со старыми как-нибудь разобраться… Автобус поравнялся с импровизированным дорожным знаком, и я высунулся в окно, чтобы рассмотреть его поближе.

        — Отец Сергий балуется – сказал я с облегчением, – наша краска, мы ему в прошлом году привозили!

        — Шутник, однако…

        Отец Сергий, местный многознатец, чудотоворец и, как он сам себя в шутку называл, «Всея Зоны верховный патриарх», отличается странным и мрачноватым чувством юмора. Незадолго до образования Зоны, он написал письмо в патриархию, объявив о своей полной церковной автономии, на том основании, что Православная Церковь утратила мистическое знание, превратившись в пустой ритуал, а он-де, отец Сергий, имеет откровение свыше и с Господом Богом прямой телефон. Пока патриархия раздумывала, отлучить ли мятежного попа от служения, или попросту выслать санитаров, грянула Зона. Отца Сергия немедля признали явлением несуществующим, а потому и безвредным – на том дело и кончилось.

        Телефон у отца Сергия, кстати, действительно есть – зеленый пластмассовый аппарат с диском. Он его нам охотно демонстрировал, но поговорить не предлагал. Впрочем, никаких телефонных проводов в этой глуши отродясь не было, поэтому мы и не пытались. Мало ли какие у человека странности? Тем более, что в остальном священник отличается поразительным здравомыслием и точностью суждений. Ночные беседы с ним за рюмкой – одно из тех удовольствий, которые и влекут нас каждый год в это непростое путешествие.

        Отыскать в дебрях Зоны храм отца Сергия – задача нетривиальная. Мы много раз пытались запомнить путь – бесполезно. На наши просьбы дорогу эту объяснить, Сергий отвечал с хитрой улыбкой: «Для чистого помыслами все дороги ведут к Господу. Ищите и обрящете!». Указание это, как и все его указания, следовало понимать буквально, поэтому мы использовали беспроигрышный метод – свернули на первую попавшуюся лесную дорожку и поехали, совершенно не заботясь о направлении. Через десять-пятнадцать минут дорожка вывела нас к обширной поляне, на которой стояла небольшая деревянная церковь и домик, скромно именуемый кельей. Отец Сергий уже стоял на пороге в подряснике и босиком, приветливо улыбаясь в черную с сединой бороду.

        — Ну наконец-то! – гулко пробасил он, — ужин стынет!

        Спрашивать его, откуда он знает, что мы собирались приехать сегодня, да еще и к ужину — бесполезно. Мишка, впрочем, как-то спросил, на что отец Сергий, подмигнув, ответил: «Господу ведомы пути праведных». Иных ответов он не дает, да и мы уж попривыкли.

        Приткнув автобус возле домика, мы открыли заднюю дверь и стали выгружать подарки – чай, сахар, соль, несколько банок с оливками, к которым Сергий питал, по его словам, «греховную страсть» и – ящик водки. Никакого, даже самого плохонького огорода, при его хозяйстве не наблюдалось, однако стол всегда был обилен. Отец Сергий, в своей обычной манере, комментировал это: «птицы небесные не жнут, не сеют, а Господь кормит». Однако на некоторые продукты, видимо, «кормление Господне» не распространялось – в том числе, на оливки и водку. Не по чину они птицам небесным.

        В чистой деревянной горнице пахло ладаном, горячим воском, сосновым дымом (ночи еще холодны и печку приходится подтапливать) и вкусной едой. На освещенном свечами столе уже громоздилась горкой вареная рассыпчатая картошка, веерами лежали пласты прозрачно-розового сала («Пост для человека, а не человек для поста!» – говаривал отец Сергий, потчуя нас в постные дни. Сам он, впрочем, от мясного воздерживался), в мисках осклизло поблескивали соленые, моченые и маринованные грибы всевозможных пород, изумрудными вениками тут и там блестела каплями воды свежевымытая зелень, желтыми шарами тускло светились моченые яблоки… Однако внимание наше привлек отнюдь не обильный стол, а некое несуразное существо, вынимающее из жерла русской печи огромную сковороду жареных карасей. Небольшого росточка — рослому человеку по пояс, — оно с первого взгляда показалось мне нескладным ребенком, нарядившимся ради военной игры в лоскутный камуфляж для снайперов, но приглядевшись, я понял, что трава и листья, покрывающие его с ног до головы, совершенно настоящие – живые и зеленые радостной весенней зеленью. На том месте, где у человека располагается голова, здесь наличествовало нечто вроде трухлявого пенька с блестящими в зарослях густого мха ярко-желтыми дикими глазками. Мы остолбенели – ничего подобного до сих пор даже в Зоне видеть не доводилось.

        — Что уставились? – прогудел за нашими спинами бас отца Сергия, — леший это. На послушании у меня тут.

        — К-как леший? – сказали мы, кажется хором.

        — Да вы садитесь, садитесь, расскажу! В ногах правды нет, – Сергий помолчал и продолжил, входя в свой обычный повествовательный ритм — И в руках нет. И в чреслах нет, и в пузе ненасытном тоже правды не имеется. Это-то каждому понятно. А вот то, что и в голове ее нет – уже не любой понимает. Правда, она, вестимо, в душе человеческой. Но опять же не во всей, а только в той ее части, что с Господом соприкасается. И ежели человек в себе этой правды не чувствует, то жизнь его легка, но бессознательна, вроде как у дерева лесного. А когда ему правду эту покажешь, вот тут-то он из младенчества выходит. Ибо все мы дети божии, но одни еще в люльке пузыри бессмысленные пускают, другие первые шаги совершают дрожащими ножками, огонь пальчиками пробуя, обжигаясь да плача, а третьи уже подросли да на папины книжки заглядываются – нет ли там картинок срамных? Да только не каждому по плечу ноша человеческая… Вот был тут у нас мужичонка из самых завалящих – пил горькую беспробудно, у детей последнее отымая да на самогон обменивая, жену работящую поколачивал с похмелья, сам же от работы бегал и даром небо коптил. Начал я его увещевать, и увидел он в себе той правды отблеск слабенький. И себя рядом с ним увидел, каков он есть. И не выдержал в себе даже слабого отсвета света божественного – запил по-черному, чуть руки на себя не наложил. Вижу – не снести ему бремени жизни человеческой – слаб душою…

        Отец Сергий споро разлил водку по берестяным рюмочкам, беззвучно чокнулся с нами, провозгласил тост «за крепость души!» и продолжил:

        — И тогда помолился я Господу нашему – при этих словах отец Сергий почему-то покосился на телефон, — чтобы дал он сему несчастному ношу по плечам его, сняв гнет чрезмерный. И прислушался ко мне Господь, и разрешил его от жребия человеческого. Ибо человеку дано многое, но и спрос велик, а с лешего – что взять? Нечисть бессмысленная. Зато работящий теперь стал, по хозяйству у меня управляется. Хозяйство хоть и невелико, а все помощь. Только до водки по прежнему падок – не оставляйте на столе недопитую, непременно вылакает…

        Отец Сергий решительно, как гранатную чеку, рванул кольцо на банке с оливками и немедля разлил по второй. Чокнулись, выпили. Мы с тихим обалдением посматривали на суетящегося возле печки лешего. Всякого мы навидались в гостях у Сергия, но это было как-то немного чересчур… Поневоле задумаешься – а как-то я сам? Не жмет ли жребий человеческий? В плечах не давит? А то помолится сейчас чудотворец наш – и побежишь собачкой какой-нибудь кустики во дворе метить…

        И было выпито, и закушено, и еще выпито многократно. Леший больше не занимал наших мыслей, поскольку пришла главная радость посиделок по-русски – разговоры за жизнь. Раскрасневшийся отец Сергий вещал громовым басом:

        — Не наукою единой жило человечество! Наука сия молода весьма и по молодости бесстыжа. Подглядывание срамное – вот весь ваш научный метод. Глядят в микроскопы да телескопы мужи великоумные – как там господь мир устроил? И главного при всем своем великомудрии понять не могут – зачем устроил? Ибо может наука объяснить, почему у жирафа шея длинная, однако не постичь ей – почему именно у жирафа? Тысячи и тысячи лет прошло с сотворения человеческого, а науке этой и трех сотен не исполнилось. И поди ж ты – жизни без нее теперь не мыслят! Все, что до нее было во «мрак средневековья» записали! Это как если бы я, на старости лет умом подвинувшись, обрезание бы себе сделал, а вы бы решили, что я таким родился…

        — Но как же развитие цивилизации? – робко возразил Мишка, — расширение границ мира, познание вселенной – все это невозможно без тех же приборов!

        — Приборы! – Сергий в сердцах грохнул по столу волосатым кулачищем, — Как вы приборы свои любите! Что есть прибор? Это протез для убогого! Отрезал человек по скудоумию себе ноги, да и прилепил на их место ходули железные, да еще и радуется – прогресс, мол, у него, природы изменение… Затем ли нас Бог сотворил по образу своему и подобию, чтобы мы себе железки ко всяким местам приставляли, да ими же мир ощупывали, как слепой своей палкой? Нам Господь дал очи духовные, а вы, зажмурившись, палкой тычете… Посему и не работают тут все железки эти, ибо не отверзнет человек очи свои, покуда палку эту у него не отберешь. Для вас только попущение делаю, по слабости своей – бо грешен и чревоугодию пристрастен, да и разговорам умствованным, а тех, кто под водительством моим духовным находится, умствованиями своими смущать не смею. Ибо горе тому, кто соблазнит малых сих!

        Мы сидели открыв рот и выпучив глаза, у Мишки с вилки медленно сползал маринованный гриб. До нас доходило долго и мучительно, как до того жирафа, для науки загадочного. И дошло…

        — Так это ты, батюшка, Зону учинил?

        — Волк тамбовский тебе батюшка! – гаркнул Сергий, — А вы все инопланетян ищете? Не волею моею, но попущением Господним!

        — Но… Как?

        — Господь по молитве моей управил. Бо слышит Господь молитву мою по прямому телефону на небеса, и отвечает не словом, но делом.

        Мы покосились на телефон. У перемотанного изолентой старого аппарата по-моему и провода-то не было… Отец Сергий меж тем продолжал:

        — В служении Богу и людям, годами пытался я привести свою паству к Господу, но был мой труд духовный безуспешен. Невелика Нижняя Сосновка, а и той управить не мог. Приходили люди в храм и каялись, но возвращались в дома свои и жили как прежде, в грехах и пьянстве. Ибо люди слабы, а мир давит на них. И впал я в грех уныния, и запил крепко, поскольку тоже человек и слаб бываю. И в отчаянии своем возопил я к Господу, как Моисей в пустыне, а поскольку пьян был, то кричал в телефон этот дурацкий: «Слышишь ли меня, Господи! К тебе взываю!». И услышал меня Господь. И ответил: «Вручаю тебе людей сих!». И сказал я тогда: «Господи, слабы люди эти и я слаб. Огради малых сих от соблазна!». И стало по слову моему…

        Воцарилось молчание. Отец Сергий в задумчивости раскачивался на дубовом табурете, отставив в сторону берестяной стаканчик. Мне очень хотелось что-то сказать, или спросить – но в ничего не приходило в голову. И тут в тишине грянул телефонный звонок. Зеленый пластиковый аппарат грохотал пронзительно, просто подпрыгивая от нетерпения. Меня охватили мрачные предчувствия – не беды или несчастья, а просто — кончалось в нашей жизни что-то хорошее… Отец Сергий подхватил аппарат и тяжелыми шагами удалился в другую комнату. Провода у телефона действительно не было.

        Мы сидели, невольно прислушиваясь, но из-за толстой двери не доносилось ни звука. В печке потрескивали дрова, и шуршал чем-то в сенях хозяйственный леший. Открылась дверь. Отец Сергий тихими шагами подошел к столу. На лице его была какая-то удивительная светлая грусть.

        — Пора вам, ребята, в обратный путь собираться. Простите, что на ночь глядя выгоняю, но – пришло время.

        — Отец, Сергий, мы ж выпимши, как поедем? – растерянно спросил Мишка

        — Ништо, Господь управит.

        Я неожиданно понял, что совершенно трезв – как будто и не было наших посиделок. Мишка тоже сидел с задумчивым лицом, прислушиваясь к неожиданным изменениям в организме. Господь явно «управил». Впрочем, после всего, что мы услышали сегодня, удивляться не приходилось.

        — Что случилось, отец Сергий?

        — Закончились труды мои. Иная теперь судьба и у меня, и у паствы моей. А вам, ребята, спасибо за все, а особенно за разговоры наши душевные. Бог даст, и ваша душа когда-нибудь проснется и увидит, как мир устроен, может, тогда и увидимся. На прощание скажу только, что нужно на мир сердцем смотреть, тогда и вам Господь ответит.

        Свет фар с трудом раздвигал темноту лесной дороги, отвоевывая у нее овальное пятно желтоватой колеи. Размеренно тарахтел двигатель, и погромыхивали на кочках канистры. Говорить не хотелось. Внутри все словно онемело, как под наркозом. Поэтому, когда вперед на обочине резко зажглись фары и закрутились беззвучно красно-синие маячки, мы даже не испугались.

        — Попались. – спокойно сказал Мишка, — это тот самый патруль…

        — Ну, попались… – так же вяло отреагировал я.

        — Права и техпаспорт! – тараканоусый сержант, как ни странно, ничем не показал нашего недавнего знакомства. Не узнал, что ли?

        Тщательно изучив документы и несколько раз сличив фотографию в правах с Мишкиной круглой физиономией, он поинтересовался наличием техосмотра. Покрутив в руках талончик, милиционер вернул его с явным сожалением – все было в порядке.

        — Куда едем?

        — Домой! – ответили мы устало.

        — А откуда? – задал он тот вопрос, которого мы ждали с самого начала.

        — Из Нижней Сосновки, — ответил я обреченно. Врать смысла не было – дорога одна.

        — Из какой еще Сосновки? – сержант нахмурился.

        — Из Нижней, вестимо.

        — Что вы мне заливаете? Нет здесь никакой Сосновки – ни Нижней, ни Верхней, ни Задней!

        — Как нет? Вот же, посмотрите! – Мишка достал из «бардачка» карту-двухкилометровку. Открыв ее на заложенной странице он хотел было уже сунуть ее под фонарик сержанта, но вдруг выпучил глаза и ткнул ее мне под нос.

        — Смотри!

        На карте не было никакой Сосновки. Все окружающие населенные пункты находились на своих местах, но районы как будто сползлись к центру карты, гранича между собой. Впечатление было такое, как будто искусный портной вырезал аккуратно по контуру Нижне-Сосновский район и ловко заштопал прореху, да так, что и следов не осталось.

        — Езжайте отсюда! Шутники выискались! – сержант раздраженно сунул Мишке документы и пошел к своему уазику, светя фонариком под ноги.

        Мы не заставили себя долго упрашивать. Когда кочковатая колея грунтовки сменилась потрескавшимся асфальтом местного шоссе, Мишка немного расслабился и сказал:

        — Все, отъездились мы в Зону. Нет ее больше.

        — Да, похоже, что как будто и не было – одни мы с тобой помним.

        — Жалко! – вздохнул Мишка, — прикольный был мужик отец Сергий.

        Ровно работал мотор и по прежнему раздвигали темноту фары, рисуя свой овал света. Мне невольно подумалось, что вот так же раздвигал темноту мира отец Сергий, нарисовав свой светлый круг. А вот теперь он погас, переместившись куда-то еще…

        Может, и правда еще увидимся?

        Проект «Гоблин»

        Глава первая

        «Я не настолько богат, чтобы быть трезвенником. »

        Утро понедельника – мерзкое время. Особенно раннее утро. Особенно, когда это раннее утро начинается именно таким образом.

        — Доброе утро!

        Ага, доброе… Утро добрым не бывает. Тем более, что в голове марширует на рысях Первая Конная, кажется даже с барабанным боем и орудийными залпами.

        — Ну просыпайся же ты!

        От этого крика за Первой Конной устремились не иначе как тачанки батьки Махно с пулеметами наголо. Нельзя мешать водку с коньяком… Итак, первый утренний вопрос интеллигента: «Где я?». Приоткрытый глаз принес утешительную информацию – я дома. Уже хорошо. Значит, не придется тащиться в таком состоянии домой. Поскольку я уже дома, а это хорошо, потому, что не придется… Что-то меня зацикливает…

        — Артем, проснись наконец! День уже!

        Артем. Артем – это я. Значит, этот настырный голос обращается ко мне. Вот гад…

        — Хр-гр-дрым, чртпрбр… — это я попытался объяснить голосу, что я ему не рад. Что я вообще не рад голосам, которые будят меня утром в понедельник после отлично проведенного вечера. А судя по моему состоянию, вечер удался. Жаль, что я этого не помню.

        — Ну, ты хорош… Пива хочешь?

        Ну вот, с этого надо было начинать. Пива. Пива хочу. Несказанно хочу пива. То есть сказать не могу, потому что в горле все пересохло и язык похож на хорошо просоленную подошву. К счастью, обладатель голоса не стал дожидаться моего ответа. Божественное бульканье!

        Первые три глотка я сделал не открывая глаз, наслаждаясь вкусной прохладой спасительного напитка. Мне стало легче. Потом еще легче. Потом настолько легче, что я решился открыть глаза и посмотреть на своего спасителя.

        Перед моей кроватью, на принесенной из кухни табуретке, сидел Костя «Крот» — отважный диггер и искатель приключений на филейные части туловища. Редкий балбес, но человек неплохой. Вот, пива догадался принести. Только откуда он взялся в моей квартире утром понедельника?

        — А у тебя дверь была открыта – ответил на мой невысказанный вопрос Костя, – я и зашел. Смотрю, ты лежишь вообще никакой, ну я и подумал, что тебе, наверное, пива надо. Ну, сбегал за пивом…

        — За пиво спасибо – я попытался сказать это суровым голосом раненого героя, но вышел какой-то хрип с подвыванием, — но что тебе тут надо?

        — Дело есть. Тут со мной такая история приключилась…

        Я тихо застонал. Костя периодически (всегда) нуждался в деньгах, и забегал ко мне в попытке продать какую-нибудь байку, которая могла потянуть на статью или рассказик. Иногда это ему удавалось, и я отстегивал ему небольшую сумму в счет будущего гонорара – если история была действительно интересная. Знаток диггерского фольклора он действительно изрядный, да и слухи мимо него никогда не проходят, так что это сотрудничество по большей части окупается. Но не сегодня же!

        — Послушай, Крот, нет у меня денег. Ну нету и все. Я тут вчера, видишь ли…

        — Вижу. Все вижу. Вижу, что вчера, и вижу что от души. Не надо мне денег. Ты меня просто выслушай!

        Все. Я, наверное, еще сплю. Или я проспал конец света? Раз Кроту денег не нужно, то по улицам наверняка галопом скачут эскадроны розовых слонов. То-то комната так качается…

        — Ты подожди, пиво допей, в себя приди – Костя явно почувствовал мои сомнения, — Хочешь, кофе сварю?

        Через полчаса я уже пил отвратительный, но крепкий кофе, ел подгорелую яичницу с переваренными сосисками и восстанавливал мыслительные способности. Первой мыслью было, естественно, что кулинар из Крота никакой. Однако после кофе и первой за день сигареты зашевелилось природное любопытство – с чем таким Костя пожаловал, что даже денег не требует? Состояние несколько улучшилось, а тачанки Махно в моей голове явно помирились с Первой Конной и уходили на рысях в пустынную даль, освобождая место для мыслей.

        — Ну, ты, проклятие кулинарного техникума, чего тебе от меня надо?

        На «проклятие» Костя не обиделся, а сразу приступил к делу.

        — Ты, Артем, у нас журналист-экстремал, человек здравомыслящий, видал всякое…

        — Не подлизывайся, Крот, без толку. Говори, зачем пришел.

        — Дык вот я и говорю, ты мне только выслушай и скажи, это с миром чего случилось, или я крышей подвинулся? Я прежде чем к тебе идти, к диггерам знакомым пошел, рассказал им все – ни одна собака не верит. Говорят, выдумал я все – не бывает такого.

        — А ты выдумал?

        — Честное слово! Ты ж меня знаешь, я брехать не стану!

        — Ну, рассказывай, что ли…

        Рассказ Крота

        «В России две беды — дороги и то, куда они ведут…»

        Рекламный слоган ФДС

        Короче, дело такое. Ушел я вчера утром под землю. Ну, ты знаешь, через тот сброс на Коллежском валу – там сейчас как раз сухо, дождей давно не было. Думал, по Черной Ветке до конца пройтись. Давно собирался уже посмотреть, куда она упирается, да все как-то недосуг было. А теперь, думаю, дойду, даже если два дня тащиться придется. Взял с собой термосочек, бутербродиков там, аккумуляторы зарядил по полной, резервный свет прихватил и прочую снарягу – переночую, значит, под землей где-нибудь, чтоб не вылазить. Ну, и пошел.

        Ты знаешь, я глубоко лазить не любитель – дальше третьего яруса не хожу. Нечего там делать, чесслово – сыро, тесно, и стремно. Но тут пришлось занырнуть аж на четвертый – никак не мог завалы обойти. Я раньше туда по второму ходил, как по проспекту, но там сейчас стройку какого-то банка затеяли и завалили все, когда фундамент рыли. Еще и бетону нагнали в штреки, сволочи… Мешали они им? В общем, пришлось обойти понизу, и проковырялся я на этом обходе часов пять, еще и намок по самое некуда. Чуть не заблудился вообще, еле вылез по какому-то колодцу. Шел, понимаешь, вполсвета, аккумуляторы берег, однако выполз точно, как в аптеке – аккурат на Черную Ветку.

        Я тебе как-то рассказывал про нее – обычная ветка метро, только закрытая. Поезда там не ходят, путь из основной сети воротами перекрыт, контактный рельс обесточен и вообще электричества нету. Там даже станция есть – полностью готовая, только выход наверх не пробит. А так – все на месте, стены мрамором покрыты, скамейки стоят и даже урны. Резервная ветка, короче. Не знаю, зачем ее строили, только стоит она так сильно давно и открывать ее, похоже, пока не собираются. Не поймешь этот Метрострой иногда – люди в пробках давятся, а у них целая ветка под спудом стоит закрытая. То ли забыли они про нее, то ли жмутся…

        Вот я и хотел посмотреть, докуда ее дотянули. Может еще где-то станция закрытая есть? В одну-то сторону я ее прошел – до самых ворот. Только там ловить нечего – железка здоровая, тонны на три, опускается гидравликой. На случай ядерной войны, вроде – должна взрывную волну выдерживать, Однако слышно, что за ней поезда ходят – там живая ветка, стрелка есть отключенная – только ворота поднять, и будет москвичам счастье. Но не поднимают почему-то. Видать, что-то с этой веткой не так – не зря ее диггеры Черной называют. Слухов про нее ходит много, а толком никто ничего сказать не может – да не все и верят, что она есть. Я к ней лаз сам нашел, случайно, еще в прошлом году – но не сильно об этом распространяюсь. А то поналезет молодняк «мы тоже, типа, диггеры», нагадят, бутылок набросают… Я, короче, решил, что лучше сам все разведаю.

        Дык вот, чтоб не отвлекаться – вылез я, значит, на эту самую Черную Ветку и дочухал до станции прямо по шпалам. Спокойно вроде все. Только вот на этот раз было мне как-то неуютно – как будто смотрит кто-то в спину. Ну, бывает такое под землей – ты ж сам лазил, знаешь. Вроде и нет никого, а неприятно как-то. Наши это называют «стремак подземный». Тут главное не дергаться, и нервы себе не накручивать, а то можно такую паранойю нажить – мало не покажется. Некоторые особо нервные товарищи себя до такого психоза доводили, что выскакивали из под земли где придется, всю снарягу бросив и больше туда ни ногой…

        Но я, однако, эти штуки знаю – надо себя чем-нибудь занять, тогда все само пройдет. А мне как раз надо было переодеться – я ж мокрый по пояс снизу. Пришлось на четвертом ярусе купнуться – сухого прохода не было. Вот я на станцию вылез, на лавочке расположился, и штаны с ботинками снял. Штаны-то у меня запасные были, а ботинки одни. Я носки шерстяные натянул, штаны переодел и думаю: дай-ка я посплю часиков несколько, а ботинки пока подсохнут – не в мокрых же дальше идти? Этак все ноги сотрешь. Пока с одежей возился, меня вроде от стремаков попустило — успокоился. Так что сунул рюкзак под голову, на лавочке расположился и задрых себе преспокойно. Под землей хорошо спится – тишина полная и темнота абсолютная. Нигде не высыпаешься, как там, если привычка есть, конечно.

        Только вот уснул-то я хорошо, а проснулся плохо. Неправильно проснулся. Как будто толкнул кто. Лежу, в темноту глазами лупаю, и не шевелюсь на всякий случай – слушаю. Вроде все тихо, а как-то не так. Когда лет эдак несколько под землей проползаешь, такое чутье открывается – мама дорогая. Вот я лежу, молчу и чую, что что-то не в порядке. Похоже, что не один я тут. Свет не включаю – в темноте спросонья зрачки по семь копеек становятся, и если свет врубить, то меня будет всем видно, а я ничего не увижу, кроме солнечных зайчиков. Думаю, что ежели кто из коллег сюда ход нашел, то пусть он сам и светит, а я на него погляжу. Тут народ всякий попадается, и с иными лучше не встречаться. Тогда я отползу себе тихонечко в темноте…

        Вот так я лежу, уши растопырив и гляделками по сторонам вожу — но тихо кругом и света не видать. Я уж было подумал, что померещилось мне все это, но ощущение, что я не один никак не проходит, а только сильнее становится. Ну, думаю, привет, долазился – подземный психоз начинается. Поскольку ежели тут кто-то есть, то не может он бесшумно передвигаться, и в такой тишине я бы его точно услышал. Под землей спичкой чиркнешь — и то пять минут уши вибрируют, как будто из ружья выстрелил. Короче, похоже, что пора свет включать, пока я тут по фазе не двинулся с перепугу.

        Я, когда сплю, то коногон с башки на шею спускаю, чтобы его в потемках не искать. Коногон у меня хороший, немецкий, на светодиодах специальных, ярких. И светит хорошо, и электричества ест немного, и легкий совсем. Аккумуляторы от него на пояс крепятся и шнурочком таким с головной частью соединяются. Удобная штука, куда ловчей фонарика. Так вот, я за шею хвать – а его там и нету. Ну нифига себе, думаю я – куда ж он делся? Нешто я его снял, и не помню? Совсем, видать, плохой стал, в дурдом пора. Я тогда по поясу пошарил – вот они, аккумуляторы висят в чехле и шнурочек от них идет. Я за шнурок дерг – коногон притянуть, а от него только кусочек маленький остался — коногона нету. Тут у меня слегка крыша-то и поехала – понимаю, что ерунда какая-то творится, а что делать — не соображу. И первый у меня естественный порыв – когти рвать отсюда. Сел я резко на лавке и давай ногами шуровать – ботинки искать, тут у меня возле ног шорох какой-то и в икре боль такая, как будто ножом полоснули. Заорал я как ненормальный, на лавку с ногами запрыгнул и дернул из кармана фонарик запасной, маленький. И при свете его увидал, что брызнули от моей лавочки какие-то твари мелкие – но не крысы. Крысы они помельче будут раз в десять и на задних лапах вроде не бегают… В общем, хочешь верь, хочешь не верь, а похожи эти сволочи на маленьких уродливых человечков, ростом эдак с крупного енота, и чешут со скоростью прямо невообразимой. Пока я от цветных пятен в глазах проморгался, на платформе уже и нет никого, как будто мне это все померещилось.

        Я еще секунд двадцать поорал, чисто по инерции, а потом начал в себя приходить. За ногу себя хвать – рука в крови. Гляжу, куска мяса вместе с куском штанины как не бывало и кровь льется. Ну, я фонарик в зубы и давай в рюкзаке шуровать, в поисках бинта – смотрю, а рюкзак-то расстегнут! Правда, вроде не пропало ничего – бинт на месте. Я всегда с собой аптечку таскаю, на всякий случай. Мало ли, сверзишься куда-нибудь, а помочь тут некому… Так что я перевязочный пакет раздербанил, ногу перемотал на автомате, еще не вполне соображая, чего это я делаю. И уже потом призадумался – а что это, собственно, со мной приключилось-то? Ну, соображал я, признаться, не совсем четко – адреналин бушует. В общем, преобладала простая мысль – тикать отсюда, и как можно скорее, а уж потом думать, что это было. Издалека такие ситуации лучше выглядят…

        Огляделся – ботинки на месте, а чуть дальше и коногон валяется. Однако толку от него чуть — проводок оборван. И все-таки, не бросать же его – штука дорогая и в хозяйстве полезная, а проводок и поменять можно. Потом. Если выберусь. И как-то мне от этого «если» нехорошо стало. Поскольку чувствую я, что не ушли эти твари далеко. С платформы сиганули, а по путям где-то шарятся – видать, света боятся. Однако уже и не скрываются – шуршат там чем-то в тоннеле, ждут, когда я к ним сам приду. Может быть, та тварь, что меня за ногу тяпнула, уже рассказала всем, какой я вкусный, а может коногон им мой недогрызенный сильно понравился, но явно какие-то планы они на меня имеют. И я, признаться, планов этих знать не хочу, а хочу я оказаться отсюда как можно дальше и как можно быстрее – вот только пути отхода как раз через тоннель пролегают. И еще одна проблема – батареек в фонарике часа на два, а идти мне существенно дольше, даже если бегом. А уж как я буду без света через четвертый уровень ползти и представить страшно… Там такие узкие места есть, что ноги можно по колено отгрызть, а я и развернуться посмотреть на это безобразие не смогу. В общем, как говаривали у нас в десантуре, «ситуация типа ПП» – попросту, «полный п…ц». Подумалось мне, что неправильное хобби я себе выбрал. Надо было рыбалкой заняться или крестиком вышивать.

        Подобрал я свои манатки, ботиночки сырые натянул и стал мозгой шевелить, выход из неприятной ситуации искать. А выход все как-то не вырисовывался – со станции хода наверх нет, это я в прошлый раз проверил. Больно лениво было мне тогда по шпалам чапать, поэтому искал тщательно, но даже вентиляционные шахты оказались перекрыты. Теперь лезть в тоннель не хотелось тем более – кто его знает, сколько там этих тварей. Потухнет фонарик, и схарчат они меня вместе с сырыми ботинками, только пряжки выплюнут. Оружия у меня никакого с собой не было, за исключением небольшого ножа. Я, конечно, как бывший бравый десантник и с ножиком свою жизнь дорого продам, а только вот что-то не хочется. Молодой я еще парень, неженатый, мне бы жить да жить. И уж больно противная смерть получается – быть загрызенным в темном тоннеле какими-то гоблинами. Нафиг надо такое счастье.

        Совсем уж было я загрустил, но тут что-то неуловимо изменилось. Я не сразу понял, что случилось, но когда понял – слегка обалдел. Из тоннеля, по которому я в этот гадюшник пришел, отчетливо повеяло ветерком. Похоже было, что сюда не менее, как целый поезд идет. Это по закрытой-то ветке! И тварей, в тоннеле копошащихся, ветерком этим как будто сдуло – с тихим шуршанием ломанулись они по тоннелю вперед, туда, куда я изначально на разведку собирался. И уже даже гул этой электрички слышен, правда тихий какой-то, и света не видать. Обычно прожектор под землей за несколько километров отсветы дает, а тут – ничего. Впрочем, ветер дует и шум приближается. Я уж не знаю, чего и думать, однако в моей паршивой ситуации каждое изменение определенно к лучшему, поэтому настроение снова боевое.

        Тут на мою распрекрасную станцию из тоннеля выкатывается самый что ни на есть натуральный поезд метро. Только темный он – ни одного огонька — и катится явно по инерции, хотя пока еще быстро. В свете фонарика кабина машиниста показалась мне пустой, а вот пассажиров в вагонах не то чтобы битком, но немало. И все они, выпучив глаза, на меня смотрят. Ну, я бы тоже, наверное, на их месте удивился – пустая темная станция и перепуганный мужик с фонариком, тем более, что свет в вагонах не горит, а поезд сам собою куда-то катится. Всякий удивится. Правда похоже, что ситуацию они пока не расчухали, потому что смотрят молча и пока не паникуют, хотя, по-моему, уже пора, поскольку поезд мимо станции прокатывается и, тихо постукивая на стыках, уходит в тот тоннель, куда все эти гоблины слиняли. В общем, ничего хорошего я для этого поезда не предвидел, но сильно на этот счет не задумался, поскольку мне в голову другая мысль пришла. Раз этот поезд на закрытую ветку попал, то сделать это он мог только одним путем – через те самые ворота. А раз так, то ворота должны быть открыты, и если мне немного повезет, то они еще некоторое время не закроются. Поэтому всякие посторонние мысли я из головы выбросил, спрыгнул на рельсы и ломанулся по шпалам в ту сторону, откуда электричка пришла, да так, что подошвы чуть не задымились. Давненько я так не бегал — с самой армии, и даже нога пораненная мне не сильно мешала – не до нее было. Бежать тут было всего-то километра полтора, но где-то на полдороге я встал как вкопанный и чуть было назад не рванул, поскольку услышал я такой жуткий крик, что внутри разом захолодело. Десятки людей кричали, да так, что и в кошмарном сне не приснится. Похоже, что поезд таки прибыл на конечную свою станцию…

        А все-таки назад я не побежал. Хочешь, трусом меня считай, но рассудил я, что помочь им ничем не смогу. Один, без оружия, со сдыхающим фонариком я годился не в спасатели, а только что на десерт. В общем, преодолев ступор, двинул в первоначальном направлении. Ворота действительно были подняты, и стрелка перекинута в сторону Черной Ветки, а по поперечному тоннелю уже шел шум да гром – очередной поезд приближался на всех парах. Сообразил я вовремя, что сейчас он туда же уйдет, куда и первый и давай стрелку тягать… Я, ж, главное, толком и не знаю, за что дергать – там рычагов целый букет. Однако сообразил – туда, сюда – перекинул стрелку и поезд мимо меня просвистал, чуть ветром не сдуло. Ну я ему вслед трусцой, стараясь от контактного рельса подальше держаться, а сзади меня ворота опустились, полностью сливаясь с грязным бетоном стены. Отрезало Черную Ветку опять.

        Ну, дальше все просто – добежал до ниши, поезд пропустил – добежал до следующей… Дело нехитрое, только не зевай – иначе затянет под колеса и размотает кишки на пять километров. Добрался до станции, сделал вид что я тут всегда такой красивый из тоннеля вылезаю и ничего в этом нет особенного. Ну, подумаешь, глаза бешеные и нога грязным бинтом перемотана… Морду тяпкой – и наверх. Менты на выходе было ко мне присунулись, но я уже ноги в руки – и тикать дворами. Сильно мне не хотелось объяснять, откуда я такой взялся.

        Поскольку дело к ночи было, то я сначала к ребятам знакомым побежал, из диггеров. Давайте, говорю, под землю срочняком, только вооружиться надо и все такое! Там люди гибнут! А они мне – гонишь, ты, Крот. Не бывает никаких гоблинов. А за ногу тебя, видать, собака укусила. Так что ты нам тут не заливай, а пойди лучше укол от бешенства сделай. Тут я и правда, в бешенство впал. Надавал им по рожам и ушел, дверью хлопнув.

        Пришел домой, а уснуть не могу – все у меня в ушах этот крик ужасный. Думал, думал – решил к тебе пойти. Ты у нас мужик умный, всякое видал. Во-первых, ты меня выслушал, а во вторых, чего-нибудь придумаешь.

        Вот такая у меня к тебе история. Что скажешь?

        «Увидев на дереве слона, не ищи того, кто его испугал…»

        Африканская поговорка

        Я призадумался. Выдумать эту историю Крот никак не мог – не хватит у него фантазии. С другой стороны, поверить в такое… Это ж все представления о мире перевернуть придется. Не хочу я такой мир, в котором поезда метро пропадают, и гоблины под землей бегают. Неуютно мне жить будет.

        — Не веришь? – грустно спросил Костя.

        — Да как тебе сказать… Скорее верю. Но с трудом. Тяжело мне в это поверить.

        Крот явно загрустил. Похоже, что я был его последней надеждой. Не в милицию же ему с этой историей идти? Там его первым делом спросят: «А что это вы, молодой человек, в подземных коммуникациях позабыли?» И по голове за это не погладят. А если погладят, то не иначе как дубинкой. Ну а ежели это все чистая правда? Нет, не могу я от такой истории отвернуться и забыть про все. Во-первых, любопытство сгложет, а во-вторых… Во-вторых я теперь в метро без дробовика войти побоюсь.

        Страшная все-таки штука, это самое метро. Совершенно обстановку не контролируешь – сунули тебя в вагон, десять минут темного мелькания за окнами – и новая станция. А что там между этими станциями – только Метрострою известно, да и то не всегда. Я, конечно, клаустрофобией не страдаю – иначе под землю бы не лазил – но иногда мне в метро не по себе становится. Как вдумаешься, что мчит тебя эта электричка черт знает где, да еще на приличной скорости – мурашки бегают. Конечно, девяносто процентов страшных историй про метро – дурацкие байки, вроде крыс размером с теленка, но и оставшихся десяти процентов хватает, чтобы чувствовать там себя неуютно. Больно уж много неизвестного скрыто за мраморными фасадами станций…

        — Короче, Крот, слушай сюда. Целиком твоя история у меня в голове не укладывается, но и отмахнуться я от нее не могу. Тебе я верю – верю, что ты что-то там видел. А что из увиденного тебе с перепугу померещилось, и что на самом деле было – надо разбираться. Поведешь меня сегодня вечером на Черную Ветку.

        — А… Слушай, Артем, а может… не надо?

        Вот тут я ему поверил. Поверил целиком и полностью – не пугаются так люди при мысли о разоблачении их дурацкого розыгрыша. Крот сидел передо мной весь белый и тихо вздрагивал. Такое не сыграешь. Очень ему не хотелось на Черную Ветку. И под землю ему больше не хотелось. Совсем. Будет теперь наш Крот крестиком вышивать. Гоблины – не гоблины, а что-то нашего героического десантника напугало до усеру. И это уже серьезно.

        — Константин Палыч!

        Крот нервно вздрогнул, не сразу сообразив, к кому я обращаюсь.

        — Ты мне тут не трусись как зайкин хрен. Ты вояка бравый, горячие точки прошел, с парашютом на врага прыгал – неужели какой-то мелочи зубастой испугаешься? Если даже правда все, что ты говоришь, то по-любому это проверить надо.

        — А может ты, Артем, сам сообщишь, кому положено? Ну, не знаю, ФСБ какому-нибудь, или в мэрию? Пусть они это расхлебывают, мы-то причем?

        — И как ты себе это представляешь? Завалюсь я этакий к мэру в кабинет и скажу: «Уважаемый Лужков, тут пришел ко мне с утра некий Костя Крот и под пивко страшную сказочку рассказал, про то, что в метро гоблины поезда воруют. Так что вы уж пожалуйста вызывайте конную милицию и авиацию с бронетехникой – воевать будем. Ратуйте, в общем, люди добрые!» И куда он меня, по-твоему, пошлет? Нет уж, милый друг Костя, к мэру-то я со своей аккредитацией прорваться могу, но один раз. И если в этот раз я не предъявлю убедительных доказательств, то на второй раз меня к приемной не подпустят на верблюжий плевок.

        — И что же нам делать?

        — А вот что. Идти нам с тобою, Костя, под землю. На ту самую, причем, Черную Ветку. Смотреть глазами, щупать руками и самое главное – фотографировать. И не на цифровой фотоаппарат, а исключительно на пленку, потому что серьезные люди цифре не верят. Серьезные люди, Костя, понимают, что такое компьютер и на какие чудеса он способен. Так что пакую я свой «Никон», достаю из кладовки снаряжение и вечером ты меня ведешь вниз. Без вариантов.

        За что уважаю Костю Крота, так это за то, что человек он, в принципе, бесстрашный. Это, конечно, от недостатка воображения происходит, но все равно приятно. Только что он при одной мысли о подземельях дрожмя дрожал, а тут уже сидит и прикидывает, что ему надо с собой брать и как бы ловчей коногон починить. Договорились мы с ним на десять часов – у известной нам точки встретиться. И разошлись – он в свою берлогу, а я в свою кладовку.

        Я, конечно, не диггер, но под землю лазить доводилось – извилистые тропы экстремальной журналистики куда только не заводят. Так что снаряжение у меня имеется, тот же коногон, например. До Костиного ему далеко, но на голове держится и светит прилично. Воткнул на зарядку два комплекта аккумуляторов, достал резервный фонарь, два люминофора армейских (это такие палочки полупрозрачные – их надламываешь, и они светят часа четыре призрачным зеленым светом), ну и прочие мелочи, подходящие к ситуации. Задумался и об оружии. В принципе, есть у меня два охотничьих дробовика – один от деда достался (двустволка тульская), а второй я сам прикупил – «Ремингтон – полуавтомат». Охотничий билет у меня есть, разрешения все оформлены, но охотиться я не охочусь – не люблю. Зачем покупал? А «на всякий пожарный» – как большинство народонаселения. Чтоб было. Неистребимое русское убеждение, что милиция может только документы проверять. Мы уж сами, как-нибудь… Однако ружье – штука громоздкая. Есть у меня и пистолетик… Нелегальный, конечно. Кто ж мне на него разрешение даст? Где взял – не скажу. Кому сильно надо, сам сообразит, где такие вещи берутся, а кому несильно – и так обойдется. А будете настаивать – скажу, что нашел на улице, несу в милицию сдавать. И отстаньте от меня. Однако, по здравому размышлению, решил я и его не брать – нелегальный «ствол» может принести слишком много неприятностей, если придется объясняться с властями. Так что в качестве оружия было избрано «УСО» — «устройство сигнальное, охотничье». Попросту, ракетница. Совершенно легальная штука, в любом магазине спорттоваров продается, а если метров с трех в лоб засадить – мало не покажется. На этом я почувствовал себя снаряженным и успокоился. Пора было выдвигаться.

        Каково лазить по московским подземельям – рассказывать не буду. Развлечение не для слабонервных и не для брезгливых, поскольку изрядная часть того, что диггеры гордо называют «штреками» представляет из себя канализационные ходы разной степени заброшенности. И ароматы там соответствующие. Однако все когда-нибудь кончается, кончился и наш сеанс «дерьмолазания» – ржавый скобтрап вывел нас на так называемый «второй» уровень – в пустой и пыльный тоннель Черной Ветки.

        — Если пойти налево – сказал Костя шепотом, — то через километр придем к закрытым воротам, а если направо – к той самой станции.

        Осмотреть ворота было бы любопытно, но времени терять не хотелось. Как-то тут действительно было жутковато – как будто это творение рук человеческих жило какой-то свой тайной, почти неощутимой жизнью. Четкое ощущение «взгляда в спину» — кто-то смотрит из темноты, и ждет, ждет… Ждет, пока мы совершим ошибку. А откуда нам знать, что здесь будет ошибкой? Ну, если не считать самого решения сюда залезть…

        — Пошли к станции. Мы сюда не воевать пришли, а на разведку. Посмотрим что к чему – и обратно.

        Станция как станция. Стиль начала семидесятых – мрамор и алюминий. Названия на стене нет, нет и табличек с указанием, куда ведут выходы. Выходов тоже нет – перекрыты стальными заслонками. Пусто и темно. Очень странное ощущение – какой-то глобальной неправильности. Не должны станции метро быть темными и пустыми! Станции – это где много света, толпы народа, грохот поездов, вкрадчивый голос рекламных объявлений… Заброшенные тоннели не произвели на меня такого гнетущего впечатления – мало кто из нас бывал в тоннелях, а вот станции… Возникает подсознательное ощущение, что все человечество куда-то делось, исчезло годы и годы назад, оставив после себя лишь пыльный мрамор никчемных подземелий…

        Костя продемонстрировал мне забрызганную кровью лавку – место, так сказать, «первого контакта», где он гоблинов своей ногой прикармливал. Лавка как лавка – ничего особенного. Смущало одно – вокруг было очень чисто. Не в смысле отсутствия окурков и бумажек – откуда им тут взяться? – а в смысле полного отсутствия пыли, совершенно неестественного для заброшенного много лет назад помещения. Очень мне это не понравилось – кто бы это тут уборку делал? И зачем? Даже думать об этом не хотелось.

        Беглый осмотр платформы ничего не дал – да я и не рассчитывал. Не такой уж я криминалист, чтобы искать тут кровавые отпечатки когтистых лап, или что там эти подземные жители за собой оставляют. Расчехлив свой «Никон», приладил к нему большую репортерскую вспышку и сделал пару снимков пустынного зала – просто на всякий случай. В конце концов, само существование такой станции тянуло на приличную сенсацию. Впрочем, я не обольщался, — вряд ли это кто-то опубликует. Скорее всего, придут ко мне серьезные дяди и вежливо попросят сдать пленочку. И еще настойчиво поинтересуются, сколько я с нее успел отпечатков сделать, и кому их успел показать…

        — Ну что, — сказал я, — пойдем дальше?

        — Куда? – Костя занервничал.

        — Не придуривайся, Крот. В тоннель, конечно. Если поезд по инерции шел, то далеко он не укатился. Должны же мы все своими глазами увидеть?

        — Точно должны? – голос его был таким кислым, что скулы сводило.

        Я молча смотрел на него. Крот вздохнул и полез в рюкзак.

        — Сейчас, погоди…

        Из рюкзака появились пластмассовые хоккейные щитки. Костя, мрачно сопя, начал прилаживать их себе на голени. Я скептически хмыкнул.

        — Смейся сколько угодно, а у меня ноги не казенные. Одного раза хватило.

        — А ты ракушку на промежность прихватил? Вдруг твои гоблины еще и прыгают?

        — Иди ты…

        С чувством юмора у Крота сегодня было не очень. С чего бы это? Мы спрыгнули с платформы и решительно направились в тоннель.

        Пытаясь представить себя Шерлоком Холмсом, я настойчиво вглядывался в рельсы, шпалы и стены тоннеля в поисках следов. Ничего особенного не увидел – ни надписи «Здесь были страшные гоблины», ни хлебных крошек в стиле Мальчика-с-пальчик, ни прикованных цепями скелетов. Тоннель с легким уклоном вниз тянулся пустой и темный, с непременными вязанками кабелей на стенах и бетонными сводами. Сколько труда было вбухано в строительство этой ветки – представить страшно. И вот поди ж ты, стоит никому не нужная, на радость всякой нечисти. Почему-то заброшенные человеческие сооружения просто притягивают к себе всякую дрянь…

        Через некоторое время, когда мне уже стало казаться, что поезд Кроту просто померещился с перепугу, в лучах коногонов блеснуло стекло – закупорив квадратным задом тоннель, стояла электричка метро. Мы непроизвольно остановились. Было тихо. Поезд тупо смотрел на нас темными глазами фар.

        — Вот он – шепнул Крот

        — Вижу, — ответил я тоже шепотом.

        Обстановка как-то не располагала к громким звукам. Тишина просто давила на уши.

        Мы аккуратно протиснулись между поездом и стенкой тоннеля, собирая многолетнюю пыль с кабелей. Двери вагонов были открыты. Первое, что бросилось в глаза – сумки. По всему вагону валялись брошенные и распотрошенные чемоданы, баулы челноков, дамские сумочки и солидные дипломаты. Их содержимое было вывалено на пол. Костя подобрал с пола пухлый кошелек и открыл его.

        — Не мародерствуй – строго сказал я

        — Да ну тебя, я проверить – на месте ли деньги.

        Деньги были на месте. Кроме кошельков на полу кое-где валялись мобильники и другие мелкие, но ценные вещи. Кто бы ни напал на поезд, он явно не преследовал цели личного обогащения. Пол вагона был покрыт бурыми потеками. Я даже не сразу сообразил, что это такое, а когда сообразил – мне резко поплохело. Похоже, что кто-то тут очень неаккуратно питался. Питался пассажирами самого лучшего в мире Московского имени Ленина метрополитена, москвичами и гостями столицы. Эти люди ехали домой с работы, считая себя венцом творения, важными и нужными людьми, ценными специалистами и перспективными кадрами, а оказались обычной жратвой. Такова жизнь.

        Костя стоял бледный как простыня. Видимо до него тоже дошел смысл произошедшего.

        — Только не вздумай блевать! – тихо сказал я

        — Почему? – спросил Крот, нервно сглотнув.

        — Потому, что я тогда тоже сблюю.

        Борясь с тошнотой и нервным головокружением, я достал фотоаппарат и щелкнул панораму этого вагона смерти. Мощная вспышка полыхнула светом, нестерпимым даже сквозь закрытые веки, и за стенами вагона раздался резкий многоголосый визг и быстрые шорохи.

        — Они здесь! – заорал Крот – Бежим!

        — Куда?

        — К чертовой матери! Отсюда!

        Выпрыгнув из вагона, мы побежали. Желтые лучи коногонов мотались по стенам тоннеля, шпалы норовили подвернуться под ноги. Сзади нарастал, догоняя, жуткий шорох, в котором различался многоногий топоток маленьких ножек. Гоблины явно не хотели нас отпускать. Похоже, они не наелись…

        Стараясь не потерять равновесия и не споткнуться на неудобных шпалах, я сорвал с шеи фотоаппарат и, не глядя, развернув его назад, нажал на спуск. Вспышка! Сзади раздался многоголосый вой и шорох приотстал. Ага! Не нравится! На бегу я смотрел на индикатор заряда, и, как только лампочка на вспышке наливалась багровым светом, протягивал руку назад и давил на спуск камеры. Увы, время зарядки постоянно увеличивалось – батарейки, похоже, попались не самые лучшие. Мимо станции мы пробежали не останавливаясь и нырнули в тоннель. Шорох за спиной не приближался, но и не отставал – подземники старались держаться вне досягаемости вспышки. У колодца, по которому поднимались на этот ярус, мы тормознули, посмотрели друг на друга, синхронно помотали головами и побежали дальше. В узких шкурниках нижних ярусов была верная гибель – ползя на брюхе, от гоблинов не отобьешься.

        Пот заливал глаза, и я успел десять раз пожалеть, что в последние несколько лет не поддерживаю спортивную форму. Если выберемся – брошу курить и начну бегать по утрам! Если… Спортсмен и бывший десантник Костя ломился вперед, как локомотив. Вспышка заряжалась все медленнее и с противным писком – батарейки отдавали последний заряд. Пленка давно кончилась и аппарат хлопал затвором вхолостую. Вот и ворота. В начале нашего похода мне хотелось на них посмотреть, но сейчас – глаза бы мои не глядели на это стальное чудовище. Металлическая плита, усиленная двутавровыми балками, намертво перегораживала жерло тоннеля. Такую дуру и динамит не возьмет… Тупик. Шорох сзади приближается. Я еще раз нажал на спуск камеры – вспышка сработала, но запищала уже совсем тоскливо. Похоже, заряд исчерпан. Там, за изгибом тоннеля, продолжалась непонятная суета – похоже, противник накапливал силы, чтобы одним броском преодолеть оставшуюся сотню метров и подзакусить вредными пришельцами, которые так неприятно светят в глаза своими устройствами.

        — Ну что, — тоскливо сказал Крот, — драться будем? Бежать некуда. Сожрут ведь. Много их. Сейчас бы пулеметик…

        — Погоди, не паникуй.

        У меня была некая идея. В свое время я писал серию статей «о тайнах метро», для чего общался с работниками метрополитена, от которых узнал множество интересного. К сожалению, большая часть этой информации оказалась «не для печати» — некоторые ведомства до сих пор страдают легкой паранойей и везде видят шпионов… Впрочем, кое-что я хорошо запомнил – никогда не знаешь, как жизнь обернется. Так вот, ворота предназначены для блокирования станций и отдельных тоннелей – вся система метро делится ими, в случае необходимости, на герметичные участки. Это позволяет использовать тоннели и станции в качестве бомбоубежищ, а так же затапливать отдельные части метрополитена водами Москвы-реки – уж не знаю зачем. На случай высадки инопланетян, наверное. В норме, эти перегородки опускаются и поднимаются гидравлической системой, по команде с центрального пульта – вот этими здоровенными цилиндрами, с блестящими штоками поршней, толщиной с мою ногу. Однако, на случай отсутствия электричества, должна наличествовать система ручного подъема. Надо только ее найти – и мы на свободе.

        Никаких признаков ручного подъемника на воротах не обнаруживалось. Если этот механизм и есть в наличии, то он явно скрыт где-то внутри стены и до него так просто не добраться. А самое противное, если этот привод находится с другой стороны ворот – что тоже вполне вероятно. Это значит, что нам крупно не повезло – возможно, последний раз в жизни.

        Похоже, что тусклый свет налобных фонарей перестал сдерживать тварей. Во всяком случае, они стали откровенно высовываться из-за поворота и явно собирались вот-вот ринуться на нас всем скопом. Очевидно, что жить после этого мы будем плохо и мало. Оставалось последнее средство… Я достал из кармана куртки ракетницу, оттянул кольцо бойка и довернул патрон. Красным метеором сигнальная ракета ударила в толпу мелких зубастиков, расшвыривая обожженных и ослепленных – раздался истошный и пронзительный, почти невыносимый визг. Дрожащими руками я вывернул цилиндрик использованного патрона и быстро вкрутил следующий – зеленый. Ракет было пять штук, а перезарядка требовала секунд тридцать. Это вам не пулемет… Кажется, гоблинам крепко досталось – визг все не стихал, и от него начинало неприятно свербеть в ушах. Удачно попала ракета – надо будет так же аккуратно выпустить следующую. Потом следующую, и еще одну, и еще – а потом они кончатся. А потом кончимся мы. Не смешно, однако.

        Крот пытался открутить массивный рычаг стрелочного механизма, очевидно предполагая использовать его в ближнем бою, а я тщательно выцеливал ракетницей начавших снова кучковаться тварей, стараясь не потратить драгоценный заряд даром, когда в тоннеле неожиданно зажегся свет. Висящие с интервалом метра в полтора обычные лампы горели вполнакала – но гоблинам этого хватило. Они ретировались с разочарованным визгом, оставив поле несостоявшейся битвы за нами. Костя удивленно озирался, сжимая в руках здоровенный металлический прут. Открутил-таки, паршивец!

        С неприятным металлическим скрипом сработал какой-то механизм, и в левой стене приоткрылась одна из секций, образовав полуоткрытую дверь. Размышлять было некогда – стоило неизвестно откуда взявшемуся свету пропасть, как мы бы снова оказались в заведомо проигрышной ситуации – запертые в безнадежном тупике превосходящими силами противника. Поэтому мы решительно кинулись в дверь, и даже не очень удивились, когда она сразу за нами закрылась, издав точно такой же противный скрип. Перед нами, освещенная пыльным светом тусклой лампочки, тянулась вверх металлическая лестница, напоминающая корабельный трап. Ей не пользовались, судя по слою пыли, уже несколько лет. Я почувствовал себя первым космонавтом на Луне – такой четкий след остался от моего ботинка.

        Наверху лестницы находилась узкая металлическая площадка и овальный люк, как на подводной лодке. Это сходство довершал торчавший из него металлический штурвал – кремальера. Крутанув холодный стальной обод, мы налегли плечом на люк – тщетно. Он открывался в нашу сторону, но чтобы понять этот простой технический факт, нам потребовалась почти минута суматошных дерганий – настолько нехорошо было с нервами. Все-таки нас, кажется, чуть не съели!

        За порогом люка стояло чудовище…

        Глава 3

        «Невозможно – это когда нельзя, и не очень-то хочется…»

        Народная мудрость

        Находившееся внутри помещения существо чертовски напоминало инопланетянина из старого космического триллера – нечто вроде рыцарских доспехов, составленных из пластиковых щитков, венчала огромная голова без лица. Вместо лица была темная пластина с каким-то сложным прибором спереди. Мы остолбенели – все происходящее слишком смахивало на дурной сон. Хотелось себя ущипнуть, или истошно заорать чтобы проснуться. Сухо щелкнув суставами, чудовище сделало шаг вперед. Сзади с противным чмокающим звуком закрылся люк – путь отступления был отрезан. Крот мягко и быстро, одним сложным движением, сделал шаг вбок и перехватил поудобнее свою железяку, а я машинально полез в карман за ракетницей – межпланетный конфликт был почти неизбежен. Однако жуткое существо неожиданно схватило себя за голову, как будто у него начался приступ мигрени, и начало целенаправленно сворачивать себе шею. Пораженные этим странным поведением мы снова застыли.

        Страшная безлицая башка с хрустом отделилась от плеч и осталась в руках чудовища. Вместо нее на плечах осталась седая и усатая голова пожилого человека с усталым лицом.

        — Ну что вы глаза выпучили? Скафандра не видели?

        Мы молча пялились на это чудо – вместо жуткого монстра перед нами стоял обыкновенный человек, просто очень странно одетый. Неожиданная метаморфоза совершенно выбила нас из колеи.

        — Надо же мне иногда навещать своих подопечных? А они, увы, до сих пор не всегда могут сдержать свои первобытные инстинкты… Проходите, молодые люди, садитесь.

        С трудом оторвав свои взгляды от скафандра, мы наконец-то огляделись. Небольшая комната напоминала командирскую рубку старой подводной лодки – стальные стены с рядами крупных заклепок и огромный подковообразный пульт вдоль стены, усеянный допотопными эбонитовыми ручками переключателей и здоровенными стрелочными приборами. Над пультом располагался ряд пыльных телевизионных экранов, а перед ним стояли прикрученный к полу вращающиеся металлические сидения с короткими дырчатыми спинками, похожие на место наводчика-артиллериста.

        — Располагайтесь, здесь совершенно безопасно.

        Седой и усатый каким-то образом расстегнул свой замысловатый костюм на спине, и теперь вылезал из него как улитка из раковины. На нем оказался не очень чистый лабораторный халат, из-под которого выглядывали обтрепанные серые брюки и видавшие лучшие виды ботинки. Без скафандра он выглядел еще старше – этакий благообразный интеллигентный пенсионер. Повесив свой наряд на приваренный к стене крюк, он развернулся к нам, заложил руки за спину и нахмурился.

        — Вы, молодые люди, совершенно безответственным образом напали на моих подопечных. Более того, вы нанесли им травмы, а некоторых, возможно, искалечили. Вы забрались в помещения, доступ к которым недвусмысленно перекрыт, и начали наводить тут свои порядки – в частности, стрелять в моих малышей и слепить их ярким светом, что совершенно недопустимо, поскольку травмирует их психику. Более того, один из вас – узловатый палец старика указал на Крота, — нарушил закрытый режим уже повторно. И что мне с вами теперь делать?

        — Малышей? Подопечных? Ваши малыши нас чуть не сожрали! – Крот аж подпрыгнул а жестком табурете, — Да кто вы вообще такой.

        — Меня зовут Александр Иванович, я профессор биологии и полковник в отставке. Поэтому попрошу голос на меня не повышать! А вам, молодой человек, не следовало лезть в Зону Эксперимента, поэтому ваши жалобы, на то, что вас, якобы, «чуть не съели» меня совершенно не трогают. Настырность и безответственность нынешнего поколения прискорбны и непростительны – вы получили по заслугам.

        Дедуля явно заводился на длинную лекцию о нравах «нынешней молодежи», и я незаметно пнул Крота, чтобы тот заткнулся. Я хорошо знаю этот типаж – у меня дед такой. Спорить с этими кондовыми старичками нельзя и оправдываться перед ними бесполезно, а словосочетание «Зона Эксперимента»» меня здорово насторожило.

        — Простите, э… Александр Иванович? – начал я как можно более вежливо, — Наше импульсивное поведение было вызвано исключительно испугом, проистекающим от недостатка информации. Не могли бы вы, с высоты своего положения, разъяснить нам суть данного эксперимента, чтобы мы осознали свои ошибки и могли принять меры к их исправлению?

        Дед уставился на меня с подозрением – не издеваюсь ли я? На моем лице была печать кристальной честности, легкой наивности и готовности искупить. Просто настоящий пионер-герой.

        — А вы знаете, молодые люди, что такое режим особой секретности? Разъяснить им… Да одно то, что вы уже увидели, вполне тянет на двадцать пять лет без права переписки!

        — Да хоть на пожизненный расстрел на электрическом стуле! Александр Иванович, мы уже практически все поняли, осталось только несколько непонятных деталей. Это никак не ухудшит сложившегося положения, честное слово!

        — Поняли они… Что вы можете понять? – дедок пригорюнился, — Откуда вам знать, какая это была великая организация? Все, все порушили… Весь отдел разогнали, все документы сожгли, меня на пенсию отправили…

        — Но вы же не сдались? – я незаметно подмигнул Кроту, чтобы он не влезал в разговор, — Вы продолжили Эксперимент!

        — Да, да… Я не мог бросить своих малышей… Они уже так многому научились… Ладно, молодые люди, слушайте, как это было.

        Рассказ Александра Ивановича

        Это произошло в начале семидесятых. При прокладке новой линии метрополитена бригада проходчиков вскрыла большую подземную каверну. Согласно инструкции, работа была приостановлена до прибытия специалистов-геологов. Надо было решать – обходить ли каверну, или заливать ее бетоном. Однако, группа не вернулась. Пропала и вторая группа, отправленная на поиски первой. В те времена, надо сказать, безопасность была на высоте – к работе немедленно привлекли специалистов нашего ведомства. Соответственным образом экипированные сотрудники провели исследования и обнаружили в подземной пещере большую колонию неизвестных науке существ, названных для простоты «гоблинами». Существа эти были полуразумны и очень агрессивны, но их большие глаза, позволяющие видеть почти в полной темноте, совершенно не выносили яркого света, а сами они были весьма небольшого роста. Таким образом, если бы не эффект неожиданности, они были бы не слишком опасны, тем более, что их орудия были крайне примитивны, на уровне костяных копий. Очевидно, что они питались мелкой подземной живностью, в частности крысами, и ловили рыбу в подземном водоеме. Однако были у них и зачатки сельского хозяйства – на основе плесневых грибов. Социальное же устройство в этой колонии было на самом низком уровне – семейно-племенное. Из-за ограниченности продовольственных ресурсов численность колонии была относительно невысока – несколько тысяч особей.

        С прискорбием хочу сказать, что и в нашем ведомстве сначала склонялись к радикальному решению этой проблемы – предлагалось пустить в каверну отравляющий газ, а потом залить все бетоном и забыть. Однако я сразу увидел перспективность этих малюток. Великолепная приспособленность к подземному образу жизни и природная агрессивность превращала этих малышей в потенциальных супердиверсантов. Низкая разумность, по моему мнению, позволяла нам свободно ими манипулировать, выступая в роли своего рода богов. К счастью, к моему мнению прислушались – так я стал руководителем секретного отдела, который занимался проектом «Гоблин», а новая ветка метро была закрыта и засекречена.

        Моя правота быстро подтвердилась – снабжаемые качественным продовольствием, малыши увеличивали свою численность и легко перенимали навыки обращения с простейшим оружием. Несмотря на свою примитивность, гоблины быстро поняли связь между количеством еды и выполнением наших приказов. Полноценного языка у них не было, но разработанная нами система команд позволяла вполне отчетливо доносить до них наши желания. Нам удалось усовершенствовать их социальную структуру – выделив среди малышей военно-руководящую элиту, которая получала приказы «богов» и их исполняла. Остальные же служили для воспроизводства, и как резервная кормовая база – гоблины не гнушались поедать более слабых соплеменников. Обычный механизм приспособления и селекции, когда выживает самый сильный и умный. Небольшая продолжительность жизни каждой особи позволяла нам вести направленный отбор – поколения сменяются очень быстро. Уже к началу восьмидесятых годов, мы получили в свое распоряжения вполне подготовленный отряд подземных диверсантов. Это были почти идеальные солдаты – агрессивные от природы, не знающие сомнений и прекрасно приспособленные к подземельям. Оставалась одна проблема – у них не было противника. Я пытался донести до начальства эту простую мысль – если наших малышей не использовать немедленно, то их агрессия повернется в нашу сторону. Такова уж их природа – им нужно убивать.

        К сожалению, я не встретил должного понимания… Чтобы не потерять боеготовность гоблинов, мне пришлось, под свою ответственность, устроить несколько диверсий – может быть вы помните… Хотя нет, вы слишком молоды… Тогда начался нездоровый шум – пропажу поездов метро и повреждения коммуникаций полностью скрыть не удалось. Начальству это было представлено, как закономерный процесс – наши диверсанты должны использоваться, иначе они выйдут из под контроля. Совершенно необходимые жертвы – боеготовность государства того стоит. Однако этого было мало – каждое следующее поколение «военной элиты» было агрессивнее и умнее предыдущего – отбор работал – и их уже не устраивало сложившееся положение. В конце концов, я обнаружил, что они без приказа нападают на работников метро и прочих людей, которые спускаются под землю – они стали достаточно сильны и умны чтобы выбираться из зоны эксперимента и добывать себе пропитание. В результате этого перестал действовать главный фактор воздействия – ограничение снабжения едой.

        На очередном совещании эксперимент признали бесперспективным – началась перестройка, и необходимость в подземных диверсантах практически отпала вместе с угрозой войны. От меня потребовали затопить тоннель – такая возможность была предусмотрена с самого начала, и этим штурвалом можно открыть доступ водам Москвы-реки. Безопасность прежде всего! Мои аргументы никак не хотели принимать во внимание – а я объяснял, что у нас в подчинении находится целый подземный народ, и мы можем вырастить из них что угодно. Не нужны диверсанты – можно воспитать подземных разведчиков, которые будут помогать геологам… Мои идеи сочли утопичными, но дали возможность продемонстрировать результаты, поставив основной задачей снижение агрессивности. Единственным методом было уничтожение военной элиты гоблинов – и очередная порция пищи была отравлена. Поскольку элита, в силу своего положения, получала кормежку первой, то большая часть ее погибла. Из оставшихся можно было формировать новую, менее агрессивную общину. К сожалению, это оказалось не так просто – уцелевшие «коммандос» оказались достаточно умны, чтобы оказать нам сопротивление. Я безусловно справился бы с ними и переломил ситуацию, но тут произошел распад СССР. Во время путча КГБ стремительно уничтожил большую часть секретных документов – когда безумная толпа перед Лубянкой сбрасывала с постамента Дзержинского, в специальных топках сгорели все материалы моего Эксперимента. Сменившееся руководство, не разбираясь в ситуации, расформировало отдел, а меня отправило на пенсию. Когда я пытался достучаться до начальства и объяснить ему суть проблемы, меня – профессора биологии и полковника КГБ – обозвали старым маразматиком и едва не отправили в психушку. Секретность сыграла со мной дурную шутку – все документы были уничтожены, а люди, которые были в курсе, куда-то пропали. Я остался с Экспериментом один на один, и неудивительно, что он постепенно вышел из под контроля – у меня больше не было возможности снабжать колонию пищей, так как финансирование прекратилось. Никто кроме меня не знал про закрытую ветку и гоблинов.

        Однако я не опустил руки. Я пытался сформировать среди гоблинов новое, более гуманное общество, которое, в конце концов, несомненно вольется в семью человеческих народов. При помощи скафандра я спускался к ним и пытался руководить этим обществом, выступая в роли божества. И вот, вчера я приступил к решительной стадии Эксперимента – началу контакта между гоблинами и людьми. Для этого я открыл ворота закрытой зоны и перенаправил туда один из поездов метро. Мои малыши должны были увидеть, как велик и гуманен человек! И что же? Когда открылись двери поезда, и мои малыши вошли внутрь, эти идиоты – пассажиры поезда – начали визжать, пинать их ногами и так далее! Я все видел на своих мониторах! Конечно, мои подопечные перевозбудились и убили их всех – тем более, что в последнее время испытывают проблемы с продовольствием. Люди оказались не готовы к контакту! Однако я думаю, что вместе с вами, молодые люди, мы сможем решить эту проблему. Вы молоды, и выглядите неглупыми… У нас и наших малышей великое будущее!

        — Так это ты, старый хрен, направил поезд в тоннель? – тихо спросил Крот

        — Молодой человек, сдерживайте ваши эмоции! Это было необходимо!

        — Да ты ж их всех просто убил своими руками! – Костя явно закипал.

        — Они сами в этом виноваты – они оказались не готовы к контакту. Мои малыши тут ни при чем!

        Я из-за спины профессора сделал Кроту страшные глаза и прижал палец к губам.

        — Александр Иванович! При всем уважении к вам, — я подпустил в голос столько меду, сколько смог, — а если эксперимент все-таки не удастся? Не представляют ли ваши «малыши» опасности для города? Вы же не сможете их остановить!

        — Молодой человек! Я попрошу вас! Во-первых, Эксперимент не может быть неудачным – я положил на него тридцать лет жизни! А во вторых, даже в этом невероятном случае, безопасность его полностью обеспечена – стоит мне повернуть вот этот красный штурвал, как откроются заслонки и тоннель вместе с каверной будет заполнен речной водой. Останется только эта комната.

        Профессор эффектным жестом показал рукой на красную железную опломбированную баранку, торчащую из стены, повернувшись при этом к Кроту боком.

        Бац! Здоровенный Костин кулак врезался ему в ухо. Бывший полковник впечатался в стену и сполз на пол, обрушив на себя свой скафандр.

        — Как ты думаешь, в какую сторону крутить? – спросил у меня Крот

        — Против часовой, наверняка. Стандартно.

        — Посмотри, жив там этот «настоящий полковник»?

        Под поскрипывание штурвала я проверил у профессора пульс.

        — Жить будет. Полежит полчасика – и оклемается.

        Костя продолжал сосредоточенно крутить стальную баранку. Вдруг под ногами глухо загудело и пол комнаты содрогнулся. Даже сквозь стальную герметичную дверь было слышно, как ревет заполняющий тоннель поток. И еще мне послышался многоголосый отчаянный визг – но скорее всего послышался. Слишком уж сильно шумела вода…

        Эпилог

        Длинный металлический трап вывел нас в замшелый подвал какого-то дома. Выбравшись из него, мы, не сговариваясь, направились в ближайший ночной магазин. Обремененные приятно звякающим пакетом, направились ко мне домой

        Когда выпили по первой, я спросил у Крота:

        — Как ты думаешь, а что теперь будет делать наш сумасшедший профессор? Ну, когда оклемается…

        — Думаю, застрелится. Как настоящий офицер. Туда ему и дорога…

        — Надеюсь, что он это сделает не в той контрольной рубке… А то отмывать неохота…

        — Зачем? Они же все потонули?

        — Все ли? Ох, Крот, слишком они умные. Хорошо их профессор воспитал. Боюсь, что это теперь наше с тобой наследство…

        Мы посмотрели друг на друга и налили по новой.

        Жизнь продолжалась.

        Холодно.

        — Но это уже четвертая смерть за две недели!

        — А я тут причем? Я не милиционер и не могильщик. Прах к праху и все такое.

        — Мне больше не к кому обратиться. Ты журналист и умеешь раскапывать факты.

        — Падающие с колокольни рабочие – не мой профиль. Им надо меньше пить.

        — Он был трезв.

        — Значит, надо соблюдать технику безопасности.

        Отец Олег тяжело вздохнул и разгладил бороду. У него проблемы. Ему доверили важное дело, а он его проваливает. Нехорошо.

        — Ты совсем не хочешь мне помочь, Артем?

        Я не хочу. У меня зимняя спячка. На улице мороз, а я не люблю холода. Мой старенький микроавтобус не желает заводиться в такую погоду, а это значит, что придется тащиться на метро, которому я с некоторых пор не очень-то доверяю. Мне, в конце концов, просто лень вставать с дивана.

        Отец Олег сопит и теребит бороду. Он молод, но солиден и внушает уважение. Настоящий батюшка. Он хороший человек и искренне верит. При этом он не глуп и не догматичен. Из него выйдет отличный священник, когда он восстановит свой храм. Если восстановит…

        — Артем, я же знаю, что тебе нечем заняться. Ты скоро сопьешься от скуки. Может, ты просто посмотришь на это место? Надо помогать ближним, – голос батюшки полон профессиональной укоризны.

        Надо… Конечно, ближним надо помогать, но почему в такой мороз? Неужели нельзя подождать до весны? А лучше – до лета… Мы с отцом Олегом старые знакомые, и я ему очень сочувствую, но скука меня нисколько не беспокоит. Отличная вещь – скука. Когда на улице мороз, очень приятно поваляться на диване, поиграть в компьютерные игры, почитать какую-нибудь чушь, выпить немножечко виски…

        — Я тебя отвезу. Туда и обратно, — интонации искусителя.

        Ну что же, это отчасти меняет дело. Если не надо тащиться до метро, а потом лезть под землю, запихивая себя в переполненный вагон, где ты в полной беспомощности отделен от темноты тоннелей только тонким стеклом… Тьфу ты, это уже паранойя. Надо с этим бороться. Когда-нибудь потом…

        У отца Олега не новый, но приличный «Опель-Вектра», и, пока мы продираемся через пробки на Садовом, он молчит и дуется, явно обиженный отсутствием интереса с моей стороны. Не стоит обижать хорошего человека.

        — Ну, в чем проблема, служитель культа?

        — Понимаешь, я должен отреставрировать этот храм к лету, а реставраторы теперь отказываются работать. Да что там работать, после этого случая, они и внутрь-то заходить отказываются!

        — Экие нежные! Ну сверзился рабочий с колокольни… Бывает – профессиональный риск. Чего они так всполошились?

        — Ну, во-первых, это уже четвертый случай…

        — А во-вторых? Не темни, батюшка!

        — Знаешь, какую причину смерти установили в милиции?

        — Ну, шею сломал, наверное – с колокольни-то хряпнуться, мало не покажется…

        — Ничего подобного. Он умер от переохлаждения. Упал уже мертвым.

        Отец Олег, заговорившись, чуть не врезался в корму новенького БМВ, резко затормозил и совершенно не по-христиански крепко выругался.

        — Что же, он ночевал там, что ли?

        — Ничего подобного. Двое рабочих видели, как он поднялся на колокольню, а через пять минут он уже валялся внизу, окоченелый как ископаемый мамонт… — отец Олег помолчал и добавил уже другим тоном — Господи, упокой душу грешную…

        Я задумался. Дело, кажется, становилось интересным. Может быть, и не зря Олег обратился именно ко мне – есть у меня чутье на всякую чертовщину…

        — А что остальные три случая?

        Отец Олег помолчал, почесал негустую бороду, и нехотя ответил:

        — Да там тоже не все понятно… Все трое замерзли, но в разных местах и в разное время. Двое – в подвале, их нашли только через два дня… Милиция уверена, что они пьяные заснули и замерзли насмерть. Только вот непьющие были оба. Я их давно знаю…

        — А третий?

        — Третий – совсем непонятно. Сторож замерз прямо в бытовке. Полная чушь. Печка, якобы, погасла, а он не заметил и замерз… Только вот нашел я его сидящим на топчане, и дверь была приоткрыта. Что же он, сидя, что ли, заснул и замерз? Ерунда какая-то…

        Между тем, «Опель» отца Олега въехал на территорию храма. Вокруг царил характерный строительный беспорядок – ободранные красно-кирпичные стены старой церкви были загорожены лесами, груды мусора, скованные морозом и присыпанные снегом, выпирали как могильные холмы, пустые провалы стрельчатых окон смотрели недобро и вызывающе. То ли рассказ священника создал подходящее настроение, то ли действительно в воздухе веяло чем-то недобрым, но старинная церковь совершено не производила на меня впечатления святого места. Ощущение от нее было скорее зловещее…

        Общую картину заброшенности усиливал выпавший ночью снег, на котором до сих пор не отпечаталось не единого следа. Что-то не похоже, чтобы работа здесь кипела…

        — Разбежались все, как зайцы – пояснил отец Олег, — отказались работать. Говорят: «Страшно здесь оставаться».

        Мы направились к храму, оставляя за собой две цепочки контрастных на свежем снегу следов.

        — Вот оттуда он упал – показал отец Олег на высокую колокольню.

        Над ободранной кирпичной башней не было купола, только навес-времянка из старых досок.

        — Вот сюда свалился…

        Груда битого кирпича и старой штукатурки была прикрыта снегом, да я, в общем, и не собирался искать там какие-нибудь следы. Милиция наверняка все уже обнюхала. Остов колокольни был высотой этажа в четыре и лесов снаружи не было, так что несчастному реставратору в любом случае ничего не светило.

        — Хочешь подняться наверх?

        Я не хотел, однако раз уж приехал, надо все осмотреть своими глазами.

        Старый храм внутри производил еще более мрачное впечатление, чем снаружи. Облупившаяся штукатурка не сохранила фресок, только местами просматривались фрагменты каких-то одежд и ликов, да отдельные буквы церковной глаголицы. На своде потолка, рядом с огромным ржавым крюком для люстры, вызывающе-ярко светились большие глаза и торчал кусок бороды. Не иначе, как сам Господь Саваоф пристально наблюдал за нами с осыпавшихся штукатурных небес… Что же ты за реставраторами не присмотрел, бородатый?

        Внутри колокольни вилась по стене старая каменная лестница с новенькими деревянными перилами. К концу подъема мы с отцом Олегом пыхтели как два перекормленных сумоиста – чтоб им тут лифт не поставить? Верхнюю площадку прикрывал временный дощатый шатер, но ограждение местами отсутствовало. Действительно, сверзиться отсюда – делать нечего, только зазевайся. Перемешанная со снежком кирпичная крошка сохранила множество следов – увы, это были следы милицейских сапог. Все затоптано. И зачем я сюда лез? Впрочем. Что-то неуловимое присутствовало – нет, не в следах материальных, а в некоей ауре этого места. Только не спрашивайте меня, что такое эта самая «аура» — не отвечу. Не знаю потому что. Просто чую задницей – что-то нехорошее было здесь. Неприятное такое и, как бы это сказать. ненормальное. Это невозможно объяснить человеку, который никогда не сталкивался ни с какой чертовщиной, а тому, кто сталкивался – объяснять уже не надо. Это непередаваемо неприятное ощущение, когда на загривке поднимается несуществующая шерсть. Если бы у меня был хвост, он бы сейчас торчал пушистой палкой, как у кота, почуявшего собачий запах. Нечто, почти уничтоженное в нас эволюцией, в такие моменты поднимает голову и вслушивается в тишину. Нет, ничего определенного. Не во что ткнуть пальцем и сказать: «Вот оно!». Ощущение быстро рассеялось под холодным ветром, но я его запомнил, и в голове зазвенел неприятный звоночек – опасно! Здесь – опасно!

        Не знаю, почувствовал ли что-то отец Олег, но и он как-то поеживался и явно торопился вниз. Что ж – смотреть тут больше не на что. Спускаясь, я особенно тщательно держался за перила.

        — А что же, батюшка, есть тут кто живой, кроме нас?

        — Сторож должен быть в бытовке.

        — Что-то плохо он сторожит – мы тут разгуливаем как дома.

        Мы переглянулись, и быстрым шагом пошли через двор к вагончику на колесах. Типичное это жилище я много раз наблюдал на стройках – оборудованное обычной печкой-«буржуйкой», оно служит временным прибежищем всевозможным работникам физического труда. Не слишком удобно, но перекантоваться можно. Даже зимой. Если печку топить. чего сейчас явно не наблюдалось. Ни дымка над трубой. И – очень тихо. Так тихо, что идти к вагончику совсем не хочется. И – снова морозное ощущение по позвоночнику, и дыбятся эволюционные пережитки шерсти на загривке – что-то здесь было. Было – и ушло, но оставило след своего присутствия. Неприятный, ощутимый даже на морозе холодок. В такие минуты очень хочется иметь в руке оружие – и не сомнительное техническое совершенство пистолета, нет, подсознание требует чего-то увесистого и конкретного – меч, например, а лучше – каменный топор. Так сжимался в своей пещере наш низколобый предок, чувствуя еще не притупленным восприятием, как в темноте бродит нечто – и волосатая рука его сама тянулась к топору. Недалеко же мы от него ушли.

        Преодолевая собственную нерешительность, я быстрым и, надеюсь, уверенным шагом направился к бытовке. Сзади хрустел снегом отец Олег. Поднявшись по короткой железной лесенке, я толкнул дверь – она была заперта изнутри. На стук никто не отозвался. Сзади. прокашлявшись, подал голос батюшка:

        — Сергей Иванович, откройте, это я!

        Мне почудился из-за двери слабый шорох, и опять воцарилась неприятная тишина.

        — Открывайте, это я, отец Олег!

        Нет ответа. Откачнувшись назад, насколько позволяла неудобная лесенка, я с размаху налег на дверь плечом – хлипкая задвижка с хрустом отлетела, и дверь распахнулась.

        Бытовка представляла собой небольшое и достаточно захламленное жилое пространство. На вбитых в деревянную стенку гвоздях висели спецовки, на полу валялись грязные ведра и брезентовые рукавицы, вдоль стены стоял топчан, накрытый каким-то неопределенным тряпьем. Во всем этом беспорядке я не сразу заметил человека – скорчившись в углу у погасшей печки, сидел, прижав к груди колени, пожилой, потрепанный жизнью мужичок. Лицо его было спрятано, и мне сперва показалось, что он мертв, но тут он шевельнулся. Мы с отцом Олегом бросились к нему и стали трясти за плечи. Человек поднял голову – на нас смотрели безумные выкаченные глаза на совершенно белом, перекошенном от ужаса лице. Посиневшие губы что-то беззвучно шептали. Жестом остановив священника, я прислушался:

        — Так холодно, холодно, холодно.

        Когда «скорая» увезла закутанного в одеяла сторожа, который не переставал трястись и бормотать, мы с отцом Олегом остались одни в заснеженном дворе храма. Я курил, а батюшка тоскливо озирался по сторонам. В конце концов он не выдержал:

        — Ну что, убедился?

        — Убедился. Только вот в чем?

        — Не знаю.

        — Вот и я не знаю. Но что бы это ни было, оно мне очень не нравится. Пойдем куда-нибудь, а то холод собачий.

        Мы уселись в «Опель» и завели мотор. Через некоторое время из отопителя повеяло теплом, и скрученный внутри узел стал понемногу распускаться. Ненавижу мороз. Когда-нибудь я плюну на все и уеду жить в какую-нибудь Тимбукту, чтобы никогда больше не видеть снега.

        — Ну, что скажешь? – спросил отец Олег

        — Странно все. Ты следы видел?

        — Какие следы?

        — Вокруг вагончика очень много следов. Такое впечатление, что чуть не всю ночь кто-то вокруг него бродил.

        — Чьи следы? – напрягся отец Олег

        — Что я тебе, индеец-следопыт? Чингачгук-Большой-Хрен? Снег же шел – их почти засыпало, одни лунки остались. Видно только, что следы. вокруг вагончика их полно, а больше нигде нет. Вот мне и странно – кто ходил? Не сам же сторож? Непохоже – у него сапоги 45-го размера, такие следы так сильно бы не замело. Непонятно.

        — Это уже второй случай со сторожем, – сказал батюшка, — только первый сторож погиб, а этот нет. Почему?

        — Ну, это как раз понятно, — ответил я, — первый сторож ему дверь открыл.

        — Кому?

        — Знать бы. Что-то крутится такое в голове, где-то я что-то слышал или читал. Но не вспомнить. Знаешь что? Отвези-ка ты меня домой, батюшка. Пороюсь в книжках, да поразмышляю.

        Договорившись с отцом Олегом, что он вернется к вечеру, я полез в Интернет. Признаться, слегка слукавил перед священником – на самом деле, я сразу понял, что это все мне напоминает, но уж слишком нелепы были аналогии. Пришлось уточнять и выяснять подробности полузабытой легенды. Спустя несколько часов и отданных провайдеру долларов, я пребывал в еще большей растерянности, чем до начала поисков. Не клеилась картинка, хоть убей. Так что приезд отца Олега я встретил с радостью – копаться в «паутине», бесконечно ходя по кругу одних и тех же фактов, мне надоело. Батюшка смотрел на меня с нескрываемой надеждой, и с порога спросил:

        — Ну как, нашел?

        — Найти-то нашел.

        — И что?

        — Да вот.

        Вспомнившаяся мне легенда – общая для нескольких малых народов Севера: всякие там чукчи-якуты-эвенки и тому подобные оленеводы рассказывают ее примерно одинаково. Есть, мол, некий «манатагас» — ледяной человек. Ходит он вокруг ихнего чума, или там яранги, и жалобным голосом плачет, как ему холодно, да просится внутрь пустить. Только пускать его никак нельзя, и разговаривать с ним нельзя, а уж пуще всего – за руку брать его не положено. Иначе – замерзнешь враз как мороженая треска, даже у костра сидючи. Кстати, и костер от его присутствия сам собой гаснет, сколько тюленьего жиру туда не лей. Появляется этот «манатагас» в основном по ночам, но может и днем посетить, выглядит он как человек, да он, в общем, и есть человек – разновидность ходячего мертвеца. Только он не совсем мертвец. Манатагасом становится человек в том редчайшем случае, когда он умер, но сам об этом не знает. Ехал, к примеру, чукча на нартах своих, оленями влекомых, да и замерз незаметно. Но так уж он домой стремился, в родимую ярангу, что и не заметил как помер, а продолжает ходить и разговаривать, только холодно ему все время. И никакой очаг этого холода не согреет, только погаснет без толку, и никакой человек ему не поможет – только сам замерзнет. Выпьет его тепло несчастный манатагас. И сам не согреется, и человека погубит. Тут надобно к большой-большой шаман бежать, шаман бубна стучать, манатагас отгонять.

        Все это я без особого энтузиазма изложил отцу Олегу.

        — Да. – протянул тот, — где чукчи – и где мы. Не вяжется что-то.

        — Сам вижу, что не вяжется. Придется нам с тобой самим выяснять, что за черт у тебя там завелся.

        — Нам? – в голосе священника не было ни малейшего энтузиазма.

        — А кому же еще? Тебе по должности положено чертей гонять, а я уже ни за что не отступлю – я человек любопытный.

        — Погубит тебя когда-нибудь это любопытство.

        — Будем надеяться, что не в этот раз!

        На этой радостной ноте мы и расстались, решив, что утро вечера мудренее.

        В свете яркого зимнего солнышка храм казался уже совсем не страшным. Искрился и скрипел под ногами снег, шуршали за забором проезжающие автомобили – разве может в такой обстановке произойти что-то жуткое? Все вчерашние приключения казались дурным сном, и в подвал разрушенной церкви мы полезли уверенно и без страха. На подвале настоял я – мне казалось необходимым осмотреть место гибели первых двух рабочих. Сейчас я уже был готов согласиться с мнением милиции – напились и заснули работяги, а что непьющие были – так на таком морозе и лютый трезвенник не удержится. Да непьющему и тяжелее дозу рассчитать, вот и перебрали с непривычки. Очень хотелось быстренько найти рациональное объяснение всему происходящему – и домой, домой, в теплую ванну. Увы, в мрачном темном подвале радужный настрой как-то быстро рассеялся. Фундамент церкви был явно намного древнее стен – похоже, что ее не раз отстраивали на той же основе. Крепкая кладка из бурого кирпича, сводчатые низкие потолки – все это почти физически давило на плечи. В свете фонарей темные потеки на стенах коричневели засохшей кровью, а кучи строительного мусора белели обломками костей. И – снова появилось неприятное ощущение в позвоночнике – здесь что-то было. Это ощущение похоже на почти неуловимый запах, к которому принюхиваешься, но никак не можешь определить. Знаешь только, что он тебе очень не нравится. Чувствуешь этот запах не носом, а сразу мозгом, теми его отделами, которые у современного человека почти исчезли за ненадобностью.

        По выщербленной каменной лестнице мы спустились еще на один ярус. Здесь было ощутимо теплее – как в настоящих пещерах, куда никогда не может добраться мороз. Похоже, это был фундамент под фундаментом – ушедшие в землю подвалы совсем старинной постройки. Отец Олег сказал:

        — Мы и не знали про эти глубины, пока не стали разыскивать пропавших рабочих, и кто-то не припомнил, что они ушли подземелья осматривать. Два дня искали, но и половины не осмотрели, только случайно наткнулись на трупы. Здесь уже недалеко, только.

        — Что?

        — Ты не пугайся, там полно захоронений старинных, в стенах. Уж и не знаю, кто там кого хоронил – хотел археологов пригласить, да патриарх благословения не дал.

        Действительно, в стенах низкого, но широкого, мощеного камнем коридора были ниши. Большинство из них было закрыто каменными плитами с полустершимися надписями, кажется на латыни, но некоторые плиты вывалились и в темноте каменных углублений можно было рассмотреть замотанные в какие-то тряпки высохшие останки. Судя по их виду, они пролежали здесь не одну сотню лет. Мне припомнилось, что так хоронили своих единоверцев ариане, но откуда бы им тут взяться? Загадка.

        — Вот здесь, — сказал отец Олег, — здесь мы их нашли.

        В пыли, скапливавшейся на полу, похоже, столетиями, отчетливо были видны следы многочисленных ног — конечно же, нашедшие покойников все затоптали. Впрочем, место, где лежали два тела, просматривалось вполне отчетливо. На всякий случай, я тщательно оглядел все вокруг – мне показалось странным, что два мужика поперлись в такую даль по подземельям, причем, ни разу не свернув и не заплутав, шли сюда кратчайшей дорогой. И могилы в стенах их не напугали, и темнота на остановила. Как-то не вяжется это поведение со строительными рабочими. Может быть, они знали, куда шли? Или их кто-то вел? Или карту клада нашли? Это бы многое объяснило – вестимо, где клад, там и трупы. Может, был с ними кто-то третий, который их. Заморозил? Как? Облил жидким азотом из ведра? Мне сразу представилась картина, как идут в темноте (без фонаря!) трое мужиков в спецовках и тащат дымящиеся ведра с жидким азотом. Чушь какая-то!

        И тут все псевдодетективные рассуждения разом вылетели у меня из головы. В круге света мощного фонаря, между многочисленными следами рабочих ботинок, слегка затертый, но вполне отчетливый, стал виден еще один след – след маленькой босой ноги. Это было настолько нелепо, что я на секунду усомнился в своих глазах, но по спине уже побежал морозный холодок. Молча я толкнул отца Олега локтем и показал ему на след. Думаю, что мои глаза были не менее испуганными.

        — Ребенок? Босой? Здесь? Как. – слабым голосом спросил священник.

        — А вот так – смотри.

        В темноте уходящего вдаль коридора стоял мальчик лет десяти. На нем была какая-то накидка, вроде простыни – из под нее виднелись босые ноги. Бледное лицо с большими темными глазами было невыразимо печальным. Мы застыли на месте. Свет фонарей как бы обтекал маленькую фигурку, оставляя ее все время слегка в тени, не давая разглядеть как следует – я видел отчетливо только лицо, отмеченное какой-то печатью отчаяния, и – ноги. Босые ноги стоящие на промерзших камнях.

        Мальчик шагнул к нам.

        — Холодно, здесь так холодно – тихо сказал он, — заберите меня отсюда, я хочу домой. Мне все время так холодно. Я хочу домой, я хочу тепла, мне холодно, мне все время холодно.

        Мальчик сделал еще один шал и протянул к нам руки. И такой нечеловеческой тоской был полон его голос, что отец Олег невольно шагнул ему навстречу – обнять, согреть, защитить маленького замерзшего ребенка. Повеяло холодом, как из открытого морозильника и свет фонарей начал стремительно тускнеть. Я, опомнившись, схватил священника за рукав и изо всех сил рванул на себя.

        — Бежим отсюда!

        И мы побежали. Мы неслись сломя голову по темным коридорам, стараясь не поломать себе ноги в свете гаснущих фонарей. Мы бежали, задыхаясь и спотыкаясь, мы задевали головами за низкие потолки и ушибали локти о каменные стены, мы продолжали бежать, поскальзываясь в снегу на дворе. Не помню, кричали ли мы – очень может быть. Но, даже тогда, когда, оставивший в узких воротах полкрыла и задний бампер «Опель» отца Олега выскочил, мотаясь из стороны в сторону на гололеде и бешено буксуя колесами, на проспект, в наших ушах все еще звучал такой жалобный голос:

        – Холодно, как здесь холодно.

        Пакгауз

        На свете есть любопытные люди, и есть интересные места. Иногда они плохо сочетаются друг с другом. Я – любопытный человек, и я не могу сказать, что меня не предупреждали. Более того, меня предупреждали не раз: «Артем, не суй свой нос в это дело, он может пострадать». Вы думаете, я внял предупреждениям? Если вы так подумали, то вы меня совершенно не знаете. Когда-нибудь любопытство должно было довести меня до беды. Я имею в виду не те обычные неприятности, которых у меня всегда хватает, а настоящие большие проблемы, которые могут доставить по-настоящему большие люди. Я их получил. И если я до сих пор передвигаюсь на своих ногах, то это заслуга не моего ума, а моего везения. Бог бережет любопытных дураков. Я так думаю.

        Вот вам и причина, по которой я обрел временное место жительства в этом городке, который не заслуживает даже того невзрачного названия, которое носит. Здесь довольно мило – если вы любите тишину, полусельский зеленый пейзаж и бродящих по улицам кур. Отделив себя от столицы изрядным количеством километров разбитых дорог, я чувствовал себя много спокойней. Мой приятель, давший мне убежище, — слишком дальний знакомый, чтобы «люди в черном» могли вычислить эту связь. Я очень надеялся, что через полгодика пыль уляжется, и все благополучно забудут о моем существовании. Иногда полезно побыть незаметным, и лучшего места для растворения в пейзаже мне не найти – в этой тараканьей глуши нет не только что Интернета, но даже и мобильной связи.

        Мой приятель Федор – начальник местной милиции. В Америке он бы назывался шерифом и носил звезду, здесь его все называют по имени и он носит выцветшие погоны старлея. Он не перетруждается на своем посту – это действительно тихое местечко. Он же и придумал мне занятие, позволяющее прокормиться на местности. (Снимать деньги с кредитки — это все равно, что пускать сигнальные ракеты, размахивать флагом и орать: «Вот он я!». Да и ближайший банкомат отделяло от меня полтысячи километров. ) Любезный старлей, связанный со мной долгом чести (я в свое время вытащил его из очень неприятной истории), вовремя вспомнил, что я когда-то был неплохим автомехаником. Оказывается, местное население давно нуждалось в услугах специалиста – до сих пор, если у кого-то ломался автомобиль, в него попросту запрягали лошадь и таким незамысловатым образом буксировали без малого двести верст в областной центр, который тоже не изобиловал механиками. Вообще, хороших автомехаников – раз, два и обчелся. Это связано со спецификой профессии. Чтобы быть хорошим мастером, человек должен обладать системным логическим мышлением и умением вывести причину из следствий – это просто необходимо для диагностики. Однако человек, обладающий таким мышлением, моментально выводит логически, что есть куча способов заработать больше денег, не марая рук, – и бросает это занятие. Поэтому в сфере автосервиса преобладают бессмысленные крутильщики гаек. Проза жизни.

        Имея в приятелях «местную власть» в виде моего старлея, я мог не заморачиваться формальностями вроде лицензии, основной инструмент, по счастью, имелся в моем микроавтобусе – оставалось только найти помещение. Однако и тут мой «шериф» расстарался – и утром, выпив обязательную в здешних краях кружку молока, я отправился обозревать свои будущие владения.

        Я не знаю, было ли это здание именно пакгаузом, но это слово подходило к нему идеально. Выстроенная из багрового кирпича коробка с узкими окнами под крытой ржавым железом крышей просто напрашивалось на это название. Строитель сего был гением – добиться с помощью столь незамысловатых материалов такого потрясающего уродства. Это надо было суметь. Заросшие крапивой ржавые ворота свидетельствовали о низкой популярности строения. Меня это ничуть не удивило — дискотеку тут не устроишь, винный магазин тоже, а на большее у местных предпринимателей пока не хватало фантазии.

        — Ну, как тебе? — спросил лейтенант

        — Жуть какая. Что это такое?

        — Ну, когда-то, чуть ли не при царе, на месте города был крупный железнодорожный узел. После войны он как-то сошел на нет, но несколько построек осталось. Формально этот домик принадлежит Управлению железной дороги, но фактически он ничей – рельсы давно разобрали.

        Закатав рукава форменной голубой рубашки, старлей извлек из планшетки ключ. Такого мне еще видеть не доводилось – просто произведение слесарного искусства, размером чуть не с полруки, с замысловатыми кружевными бородками. Такому ключу место в музее. Мы с лейтенантом вцепились в створки и потянули. Потом еще раз потянули. Потом приналегли по-настоящему – с жутким скрипом, посыпая нас ржавчиной и высохшими пауками, ворота открылись.

        Внутреннее пространство пакгауза поразило своей чистотой и ухоженностью. Похоже, ворота и окна закрывались слишком плотно, чтобы напустить внутрь много пыли, а сухая атмосфера предохранила интерьер от ржавчины и тления. В дальней стене обнаружились еще одни ворота – близнецы своих монументальных собратьев. Между ними пролегала рельсовая колея, в середине которой располагалась глубокая слесарная яма – мечта автосервиса. Здоровенные железные верстаки вдоль стен напоминали фигурным литьем швейную машинку «Зингер», а в титанические тиски можно было зажать небольшой автомобиль целиком, более того, в центре потолка проходил могучий швеллер, по которому каталась кран-балка с ручной лебедкой. Но наше внимание приковали не эти радости автослесаря, а некое сооружение, стоящее возле стены. Замысловатый механизм, сделанный из блестящего клепаного металла, изобиловал сложной формы коваными шатунами, немыслимыми шестеренками и червячными передачами, а также какими-то латунными цилиндрами, трубочками и клапанами. Наличие широкой трубы и железных колес позволяло с некоторой натяжкой признать ЭТО свободной фантазией на тему паровоза – то, что он стоял на рельсах, само по себе косвенно подтверждало это умозаключение. В дальней части пакгауза даже была полноценная железнодорожная стрелка, позволяющая переводить железное чудовище на центральный путь.

        — Боже мой, Федор, что это за штука? – моему удивлению не было предела.

        Похоже, лейтенант был озадачен еще больше меня. Он как будто не верил собственным глазам.

        — Надо же. Он действительно существует. – наконец выдавил из себя старлей.

        Я моментально навострил уши – обожаю всевозможные тайны и загадки.

        — Что существует? Ну-ка, ну-ка, поподробнее!

        — Это долгая история, — сказал Федор, — пойдем пивка попьем.

        Несколько мощных пинков и нецензурных выражений спустя, ворота были возвращены в первоначальное состояние, и казенные милицейские «Жигули», клацая подвеской (первый кандидат на ремонт!) повезли нас навстречу вожделенному напитку.

        Местное питейное заведение называлось незамысловато: «БАР». Что ж, пускай и без фантазии, но по существу. Чтобы увидеть такой интерьер в Москве, вам понадобилась бы машина времени, а тут – пожалуйста, типичный пивняк времен конца социализма, с ободранными столами, покрытыми выцветшей клеенкой, и с расшатанными табуретами. Ассортимент тоже не блистал разнообразием, меню состояло из одного напитка: «ПИВО». Просто пиво – без роду без племени. Впрочем, оно было мокрым и даже довольно прохладным, а большего в такую жару и не требовалось.

        Как только мы, получив по кружке (требуйте долива после отстоя!), устроились за столом, я немедленно насел на старлея:

        — Ну, и что значит сей агрегат?

        — Вообще-то, это старая история, вроде местной легенды. Я всегда думал, что это обычные враки, которыми развлекаются деды на завалинках, поэтому так и удивился. Вроде бы как был у нас, еще в начале века, до революции, знаменитый паровозный механик, то ли Феофилов, то ли Феофанов. Здесь тогда была большая перевалочная станция, но в тридцатых годах ее ликвидировали. До сих пор видно — куча насыпей, где рельсы лежали, ну и здания кой-какие остались. В общем, под старость лет этот механик слегка головой подвинулся, и решил суперпаровоз создать, которому угля вообще не надо, только воду подливай – ну, вроде как вечный двигатель. Замучил он начальство своими прожектами, до губернатора дошел, царю писать собирался – ну и выгнали его к чертям из депо. Жалко его было, – хороший механик, – но очень уж всех достал. Тогда он разобиделся, заявил, что всем докажет, — продал все хозяйство, построил этот пакгауз и принялся за работу. Тут версии расходятся – одни говорят, что так ничего у него не вышло, и он от огорчения помер, а другие – что он душу дьяволу продал за чертежи, и все у него получилось, но, когда он его решил продемонстрировать в действии, его этим же самым паровозом и задавило.

        — И, конечно, неприкаянный дух этого Феофилова-Феофанова до сих пор бродит, стеная, вокруг своего паровоза, — зловещим голосом продолжил я историю.

        — Само собой, — рассмеялся Федор, — как же без этого.

        — То-то я смотрю, его до сих пор на металлолом не растащили – побаиваются привидений?

        — Да нет, думаю, просто забыли про него все. Никто и представить не мог, что он до сих пор там стоит. Этот пакгауз, поди, лет сто не открывали – кому он нужен? Так что обживайся там, клиентов собирай, а с духом Феофилова разберешься, я думаю.

        Мы посмеялись, допили пиво и разошлись по своим делам.

        Для маленького автосервиса пакгауз оказался более чем хорош – после героической борьбы с заматерелой крапивой (обе стороны понесли существенный урон) и смазки ворот получился вполне удобный заезд, прямо на яму. Рельсы были притоплены в цементный пол и почти не мешали – выкорчевывать их все равно было мне не по силам. Инструменты разместились на верстаках, и уже к вечеру я, зверски почесываясь (крапива дорого продала свою жизнь!), раскрыл ворота перед первым клиентом.

        Жизнерадостный дед (Михалыч! – избыточно громким голосом глуховатого человек представился он) на замшелом «Москвиче» неторопливо притрюхал по прорубленной в крапиве дорожке. Диагностика тут не требовалась – перекошенная машина явно говорила о лопнувшей передней пружине, а глухое бумканье – об «убитых» шаровых опорах. На мое удивление, дед оказался готов к диагнозу, и тут же достал необходимые детали из недр ржавого багажника. Вместе с железками на свет появилась характерной формы бутыль литра на полтора:

        — Не побрезгуй, сынку, – проорал Михалыч, — сам гнал! Як слиза, бачишь? На березових бруньках!

        — Да не надо мне. – стал отказываться я, подозревая, что со мной хотят расплатиться за ремонт местной валютой, но дед был неумолим:

        — Ты только попробуй, в столицах такого не найдешь! Ты не думай, я деньги тебе за ремонт заплачу, а это от чистого сердца! Не обижай старика! Сам ведь гнал! На бруньках!

        Устоять против такого напора я не смог, и бутыль перекочевала под верстак.

        — Ты только Федьке не говори, шо я гнал, — заорал Михалыч так, что наверняка было слышно не только Федьке, но и всем остальным имеющим уши, — он знает, конечно, но ты все равно не говори. На всяк случай – бо шоб не вышло чё.

        Засим колоритный дед удалился, но еще некоторое время из-за крапивной стены доносилось громогласное: «На бруньках!» и «Як слиза!». С облегчением вздохнув, я переоделся в рабочий комбинезон и спустился в прохладную яму.

        Через час я почти исчерпал свой нецензурный лексикон, но ржавые болты все-таки были побеждены (не без помощи найденной в одном из ящиков циклопической бронзовой кувалды – она вполне бы подошла скандинавскому богу Тору), однако собрать подвеску сразу было не суждено – ржавой железякой я зверски распорол себе руку. Черт, похоже навыки были слегка поутрачены. Кровь хлынула ручьем и мне пришлось заматывать рану тряпкой. Пока я метался по пакгаузу в ее поисках, рабочий настрой окончательно исчез. Так что приезд старлея был воспринят мной с некоторым вялым энтузиазмом – появился повод отвлечься. Проницательный шериф наметанным взглядом немедленно засек бутыль:

        — Михалыч? На бруньках? – усмехнулся лейтенант.

        Я кивнул, а потом с запозданием вспомнил про конспирацию:

        — Я тебе этого не говорил!

        — Ну да, ну да. Конечно. Тоже мне партизан. Кстати, отличный повод – с первым клиентом тебя!

        У запасливого Федора моментально отыскались и стопочки, и незамысловатая закуска в виде сала, хлеба и лука. Накрыв импровизированный стол на облезлом капоте «Москвича», мы бодро разлили по первой.

        — С почином тебя, Артем! – провозгласил старлей.

        Затем последовали непременные «За настоящую мужскую дружбу», «За то, чтоб не последняя», «За прекрасных баб», «Шоб у нас все было!» и прочие непременные в русском застолье тосты. В какой-то момент я с удивлением обнаружил, что бутыль уже ополовинена, а я рассказываю лейтенанту все перипетии моих последних неприятностей. Федор же, приобняв меня за плечи, заплетающимся языком говорит: «Хороший ты мужик, Артем, но занимаешься всякой херней!». Затем он начал меня убеждать, что вся беда в столице, а нормальный мужик (вроде меня) должен жить непременно в провинции и заниматься настоящим мужским делом (вроде работы автомеханика).

        — В вашей Москве одни пидоры и студенты, которые тоже пидоры, — с великой убежденностью вещал он, — а настоящие мужики все здесь!

        При этом он так истово стучал себя в грудь могучим кулачищем, что я испугался за его здоровье. Остатками гаснущего сознания я понял, что, если хочу выжить, то пьянку пора заканчивать. Мне не сразу удалость донести эту мысль до собутыльника, который, кажется, только вошел во вкус, но через некоторое время он внял моим доводам.

        — Эх, — сказал он с глубоким сочувствием, — слабое у тебя здоровье. Это все Москва ваша виновата! Ничего, поживешь тут у нас и.

        Глаза его снова сфокусировались на бутылке. Я торопливо сказал:

        — Ну, по последней – и спать.

        Налили по последней.

        — Ну, удачи! – рявкнул шериф, хлопнул стопку и побрел к своей машине.

        Шел он с некоторым напряжением, но, оказавшись за рулем, неожиданно приободрился, и, посигналив на прощанье, резво стартанул. Я подивился стойкости местной милиции и вернулся в пакгауз. Меня сильно шатало, и в голове плавала светлая муть. Литр крепкой самогонки на двоих – это был явный перебор, но я как-то автоматически налил себе еще. Застыв со стопкой в руке я задумался – хотелось произнести какой-нибудь завершающий тост. Взгляд мой упал на блестящие поверхности нелепого паровоза, и я с пафосом провозгласил:

        – За тебя, Феофанов, несчастный ты придурок!

        Последняя стопка вырубила меня как дубиной по голове, и дальнейшее помнится очень смутно – кажется, я зачем-то полез в кабину паровоза. Во всяком случае, проснулся я там, скрючившись в жутко неудобной позе и весь закоченевший на железном полу. Сказать, что мне было плохо – сильно приукрасить ситуацию. Руки тряслись, ноги подкашивались, а в голове перекатывались некие не вполне круглые, но жутко неудобные предметы. Возможно, это были загадочные бруньки. Вдобавок, я оказался весь перемазан засохшей кровью — тряпка на руке каким-то образом размоталась. Впрочем, в кабине было чисто – похоже, рана раскрылась и успела засохнуть до того, как я влез в паровоз. Удивительно, что я не истек кровью.

        Выбраться из кабины было сродни подвигу – я даже не мог ругаться, только тихо постанывал. Огляделся вокруг, ожидая увидеть кровавый след – но все было чисто. Ну и черт с ним, не до загадок. тем более, что с улицы уже доносился отвратительно бодрый голос Федора:

        — Але, гараж! Подымайся, Артем!

        Солнечный лучи из открытых ворот полоснули по глазам – я болезненно сморщился и издал слабый стон.

        — Что, плохо? – догадался лейтенант, — эх, столица. А ну как я тебя сейчас поправлю!

        Перед моим носом появилась знакомая стопка. От запаха алкоголя меня чуть не вывернуло, в сознании смутным эхом прозвучало сакраментальное: «На бруньках!», «Як слиза!», но было поздно – решительный шериф моментально влил в меня страшный напиток, и уже подсовывал огурец.

        К моему удивлению, мир резко просветлел и сознание вернулось. Заботливый старлей уже подносил вторую, приговаривая, что клин надо вышибать клином, и что рассолом голову не обманешь. Я уже почти не сопротивлялся, лишь вяло бормотал, что надо же работать, и что Михалыч придет за машиной.

        — Тю, а ты разве не закончил уже? – удивился Федор. – вроде на месте все.

        Я с тупым удивлением посмотрел на лейтенанта, потом перевел взгляд и увидел, что «Москвич» действительно стоит на всех четырех колесах, а домкрат заботливо поставлен на свое место под верстак. С некоторым усилием я спустился в яму и обнаружил, что новая пружина и шаровые опоры находятся на положенных им местах, и все гайки плотно закручены.

        — Я и сам удивляюсь, — сказал Федор, — когда, думаю, Артем успел? Вроде уезжал – все разобрано было. Ну ты даешь, столица!

        Я помотал головой, пытаясь прийти в себя. Ситуация не прояснилась. Я посмотрел на руки – они были чистыми, только рукава комбинезона в крови. Что же это получается — я, в полном беспамятстве, собрал подвеску да еще и руки успел помыть? Ничего себе бруньки. Странно это все. Думать о странном не хотелось – думать вообще не хотелось. Хотелось спать. Лейтенант отбыл по своим милицейским делам, а я завалился на раскладушку и погрузился в сон, из которого меня вывело только громогласное приветствие Михалыча.

        Неистовый дед расплатился со мной за ремонт, добавив «от чистого сердца» еще одну бутыль – по счастью, поменьше предыдущей, и отбыл. Спорить с ним сил не было. Сомнамбулически побродив по пакгаузу, я решил, что лучшее лекарство от похмелья – здоровый сон, и вернулся на раскладушку. Снилась мне всякая чушь – я мчался на нелепом паровозе Феофанова в сияющие дали, среди немыслимой красоты пейзажей, но мне почему-то было очень грустно. Со мной в кабине стоял Михалыч и ветер развевал его седую бороду. Он был непривычно молчалив и задумчив. Среди хитрых рычагов управления шустро поворачивался какой-то невзрачный мужичонка преклонных лет, одетый странно и старообразно. Во сне я как-то сразу догадался, что это и есть пресловутый мастер Феофанов. Мне очень хотелось расспросить его о том, что на самом деле случилось с ним и с паровозом, но я почему-то не мог произнести ни слова. Да и глупо было спрашивать – вот паровоз, вот механик – что мне еще надо? Во сне это казалось очень логичным. Неожиданно паровоз шумно затормозил, выпуская клубы пара.

        — Конечная! – сказал Феофанов и указал на Михалыча — ему сходить.

        — А нам? – спросил я.

        — Мне туда дороги нет, а тебе пока рано.

        Я не очень удивился, во сне его слова показались мне исполненными глубокого смысла. Между тем, Михалыч кивнул мне на прощание и так же молча сошел на какой-то заброшенный полустанок. Вокруг расстилалась серая безрадостная равнина, и вид ее навевал тоску. Феофанов зачем-то застучал кулаком по клепанному котлу, издавая неожиданно сильный грохот, и потянул за рукоятку гудка – паровоз почему-то издал совершенно автомобильный звук клаксона. Тут я понял, что проснулся, и кто-то барабанит в ворота пакгауза, перемежая эти упражнения резким бибиканием. Я пошел открывать.

        На пороге стоял лейтенант, и вид его был донельзя смурной.

        — Что-то случилось? – спросил я.

        — Случилось. Давай зайдем, не на пороге же говорить.

        Федор зашел, огляделся, увидев новую бутыль досадливо хмыкнул.

        — У тебя Михалыч когда машину забрал? – спросил он.

        — Часа в три. – ответил я с удивлением, — а что произошло?

        — Помер Михалыч – тихо сказал старлей.

        В голове моей метнулась мгновенная паника – может, я вчера, волшебным образом собрав подвеску, гайки какие не затянул? На колесах, например. А дед через мое разгильдяйство разбился.

        Этот ужас видимо отразился на моем лице, поскольку Федор торопливо сказал:

        — Нет-нет, ты тут ни при чем. Он просто ехал от тебя, остановился у обочины и помер. Прямо в машине.

        — Вот так, ни с чего?

        — Ну, он вообще-то довольно старый был, — с сомнением протянул лейтенант, — хотя, вроде, крепкий дед. Бывает и такое.

        Однако я видел, что старлея терзают какие-то сомнения, которые он усиленно, но тщетно от себя гонит. Мне страшно не хотелось спрашивать, но я все-таки не смог удержаться:

        — Ты видел что-то необычное, Федор?

        — С чего ты взял? – лейтенант сразу напрягся. Похоже, я был прав.

        — Иначе ты не пришел бы ко мне задавать вопросы.

        — Да я не то чтобы видел. Скорее мне померещилось.

        Федор нервно покосился в угол. Там не было ничего интересного, кроме безумного паровоза. Мне стало нехорошо – похоже, я вляпался в очередную историю. Всякие странности липнут ко мне как мухи.

        — Что ты видел? – спросил я тихо.

        — Я же говорю – ничего! – ответил лейтенант нервно, — Просто мне показалось.

        — Рассказывай.

        Федор поерзал на инструментальном ящике, который служил ему сиденьем и, помявшись, начал рассказывать.

        — Понимаешь, дело в том, что он помер практически у меня на глазах. Я ехал из управления домой, и увидел, как Михалыч выруливает на своей колымаге. Ну, думаю, Артем уже сдал клиенту машину, все хорошо. Тут Михалыч вдруг как-то резко вильнул к обочине и встал. Я увидел, как он откинул голову на подголовник и застыл. Я сразу забеспокоился – была у деда привычка иной раз пьяным ездить. Я, грешным делом, и подумал – нажрался Михалыч на радостях, не иначе как с тобой принял. Решил посмотреть, как там и что, подъезжаю, а он уже того. При этом у него на лице такое выражение застыло, как будто он черта увидел. Но это не самое странное. Пока я вокруг деда суетился, все время что-то меня беспокоило – будто соринка в глазу. Что-то в поле зрения неправильное маячило. В какой-то момент я присмотрелся, а за заборчиком, там, где старая линия железнодорожная проходила, паровоз стоит. Мне не до паровозов как-то было, поэтому не сразу дошло, а когда я второй раз посмотрел, ничего там не было.

        — Этот самый паровоз? – спросил я, уже зная ответ

        — Ну, если ты найдешь где-нибудь второй такой же, то может быть это был и не он. – невесело усмехнулся лейтенант, — я же говорю – померещилось.

        — Может съездить, посмотреть на эту линию? Следы поискать.

        — Ты что? Нет там никакой линии. Одна насыпь осталась. Лет пятьдесят уже как нет.

        Мы избегали смотреть в угол, но паровоз поневоле притягивал наши взгляды. В конце концов я не выдержал, подошел к нему и потрогал. Блестящий клепаный котел был слегка теплым.

        За воротами пакгауза раздался переливчатый звук многотонального клаксона и чей-то голос завопил:

        — Эй, командир, открывай ворота! Клиент созрел!

        По лицу Федора можно было предположить, что он пытается прожевать лимон.

        — Тюркин приехал – сказал он коротко, — буржуй наш местный.

        Я пошел открывать ворота. За ними обнаружился красный, как пожарная машина, спортивный «Форд-Мустанг», возле которого стоял коренастый мужик средних лет в таком же красном клубном пиджаке. На фоне крапивных зарослей и покосившихся заборов они выглядели нелепо, как жираф в коровнике.

        — Здоров, командир! Проблему имеем!

        — Поглядим, — ответил я, пытаясь не заржать самым неуважительным образом. Пресловутый Тюркин анекдотически смахивал на «нового русского» разлива этак года девяностого. Даже золотая цепь имелась. Широченная красная морда была раскормлена настолько, что, казалось, поверх шеи ему немыслимым колдовством присобачили задницу, между ягодиц которой для смеху воткнули нос и усы щеточкой.

        — Слышь, командир, — не унимался «буржуй», — сюда гляди.

        Я поглядел – на правом крыле роскошного Форда была длинная глубокая вмятина.

        — В натуре не вписался в ворота, прикинь?

        — Отрихтую и зашпаклюю, но красить нечем, — сказал я с неохотой. Мороки с этим крылом предстояло немало.

        — Говно вопрос, мне в центре правильные пацаны обещали покрасить! Делай, деньгами не обижу!

        Нелепый Тюркин с третьей попытки загнал свой спорткар в пагкауз – видно было, что машина для него слишком мощная, и водитель он аховый. И зачем люди покупают себе такие тачки в таком захолустье? Тут и дороги под нее не найти.

        Лейтенант, после долгих уговоров, согласился отвезти «буржуя» домой, и они вместе отбыли, а я остался мозговать над крылом. Работа предстояла мутная и кропотливая, а дело совсем к вечеру. Да и настроение после всех этих происшествий совершенно не рабочее. В конце концов, я решил, что утро вечера мудренее, а Тюркин пусть пешочком пока походит, ему полезно. Впрочем, у него, наверное, еще машина есть – какой-нибудь соответствующий образу белый с золотом «Джип-Чероки». Так что вместо того, чтобы в поте лица зарабатывать свой кусок хлеба с маслом, я решил подробно рассмотреть зловещий паровоз – это соседство уже начало меня нервировать.

        После получасового копания в латунных потрохах и кованых шатунах, я оказался в еще большем недоумении. Конструкция сия никак не могла работать! Описать устройство этой машины я затрудняюсь, но по уровню технического решения все это напоминало велосипед, в котором вращение педалей приводит в действия два брусочка, которые методом трения друг об друга нагревают воду в паровом котле, который приводит в действие паровую машину, которая крутит электрогенератор, который приводит в действие электромотор, вращающий колеса. Конечно, там все было не так, но по количеству бессмысленных, на мой взгляд, преобразований энергии — примерно похоже. Более нелепой конструкции я в жизни не встречал. На мой технический взгляд, она нарушала все законы термодинамики и годилась только в качестве садового украшения. Пожав плечами, я отправился спать.

        Во сне я снова увидел себя в кабине паровоза и почему-то ничуть этому не удивился. Похоже, подсознательно я ожидал развития событий. На это раз мы никуда не ехали, а стояли на запасных путях какой-то немыслимо древней станции – может быть той, которая была тут когда-то. Во всяком случае, видневшийся в отдалении пакгауз был весьма похож, только выглядел посвежее. Феофанов в каком-то замасленном картузе, тихо насвистывая, натирал тряпочкой медные детали. Мне захотелось вновь промчаться на паровозе по тем красивым местам, которые я видел в прошлом сне, но Феофанов покачал головой:

        — Сегодня стоим – пассажиров нет.

        — Что с вами случилось? – спросил я, — А с паровозом? Как все было на самом деле?

        Феофанов помолчал, а потом сказал совершенно не в тему:

        — Зря ты их накормил.

        — Кого? – удивился я.

        — Гремлинов. Они тебе, конечно, помогут, но с ними проснулся и некто другой.

        — Никого я не кормил! И кто это другой?

        — Ты окропил своей кровью паровоз, и они проснулись, но проснулись не одни. И тот, другой, он не успокоится.

        — Поймешь. Иди, тебя зовут.

        Я немедленно осознал, что лежу на раскладушке в пакгаузе, через окна бросает яркие лучи солнце, а в дверь кто-то барабанит. Дурной спросонья, я поплелся открывать. За воротами стоял Тюркин собственной персоной. Он не успел ничего сказать – я махнул ему рукой, чтобы заходил, а сам поплелся к колодцу умываться. Похоже, что спал я долго – солнце было высоко. Придется объяснять этому «буржую», почему я не касался его машины. ну и фиг с ним! Тоже мне, цаца какая. Скажу, что обдумывал и готовился – пусть уважает мастера.

        Вернувшись от колодца, я увидел, что Тюркин буквально подпрыгивает в дверях, напоминая привязанный за ногу полуспущенный аэростат.

        — Ну, братан, ты даешь! – восторженно заголосил он, — Ты зачем сказал, что красить не можешь? Шутка, да?

        Я прошел в пакгауз и взглянул на машину – левое крыло теперь ничем не отличалось от правого. От вмятины не осталось и следа. Ноги мои подкосились, и я сел на инструментальный ящик, на некоторое время перестав воспринимать окружающее. Вокруг меня суетился и подпрыгивал Тюркин, что-то нес своим высоким визгливым голосом, совал мне какие-то деньги, которые я, не считая, сунул в карман комбинезона – но перед глазами моими стоял печальный лик старенького механика Феофанова и слышался его голос: «Они тебе помогут, но с ними проснулся и некто другой. ». Мне было как-то нехорошо, и когда Тюркин унесся на своем Форде, я вздохнул с облегчением. Мне надо было о многом подумать.

        Раздумья завели меня в логический тупик – собственно, никакой достоверной информации о происходящем у меня нет. Разве что сны. Но что такое сны? То ли отражение реальности, то ли бред усталого мозга. Ну почему со мной всегда случается всякая чертовщина? Утомленный попытками объяснить необъяснимое, я уже начал задремывать, но тут примчался встрепанный лейтенант. Глаза его метали молнии, нос раздувался, но вид при этом был какой-то ошарашенный.

        — Там, Тюркин. – выговорил он.

        — Помер? – перебил его я. В моей голове с легким щелчком сложилась вся картина.

        — Откуда ты знаешь? – сработала профессиональная подозрительность, и Федор уставился на меня с нехорошим прищуром.

        — Догадался.

        — Что значит догадался? – взгляд лейтенанта буквально сверлил во мне дыры.

        — То и значит. Ты и сам уже догадался, только сам себе в этом признаться не хочешь. Иначе бы ко мне не примчался. Какова причина смерти?

        — Автокатастрофа. Он всегда носился по дорогам как раненый в жопу дятел, но это было нечто – разогнался, наверное, до двухсот и забыл повернуть.

        — Готов поспорить, что он умер до столкновения.

        Федор внимательно на меня посмотрел, но не стал спрашивать, почему я так в этом уверен, лишь на секунду взгляд его метнулся к паровозу и обратно. Он пожал плечами:

        — Тюркин всегда был надутым придурком, но мне это все не нравится. А Михалыч? Что они видели перед смертью? У обоих был такой ужас на лицах. Что ты скажешь?

        — Ты мне не поверишь.

        — А ты попробуй.

        — Все дело в паровозе. Похоже, несчастный мастер Феофанов, пытаясь заставить эту нелепую машину работать, пересек границы доступные человеку, и результат ужаснул его самого. Это больше чем паровоз, это нечто живое.

        — Действительно, чушь какая-то. – резко сказал лейтенант, — бред сивой кобылы.

        Он решительно поднялся.

        — Поменяй-ка мне лучше рулевую тягу, механик! А то совсем разболталась. Тяга в багажнике.

        Федор направился к воротам. Спина его был напряжена, как на параде.

        — Подожди, — остановил я его, — ты уверен, что так надо? Ты точно не путаешь храбрость с глупостью?

        Старлей мрачно усмехнулся.

        — О чем ты? Я всего лишь прошу поменять тягу.

        Помолчав, он добавил:

        — Я отвечаю за этих людей. Даже за болвана Тюркина.

        Федор ушел. Я удивленно смотрел ему вслед – надо же, какой пафос может скрываться в провинциальном милиционере! Похоже, он действительно чувствовал себя шерифом, а не чиновником на маленьком окладе. Ему было не все равно.

        Открыв инструментальный ящик и достав домкрат, я полез менять тягу. Проклятая железка здорово приржавела, и я провозился дольше чем рассчитывал, поэтому, когда лейтенант вернулся, я только успел закрыть капот и вымыть руки. На этот раз – никаких гремлинов! Только тяжелый физический труд.

        — Готово? – спросил он.

        — Готово. Забирай машину. И. Это. Будь осторожен, ладно?

        — Не говори чепухи – лейтенант был совершенно спокоен, — мало ли что может померещиться.

        Когда он уехал, я сразу улегся на раскладушку и попытался заснуть. Это было нелегко – нервы были натянуты как гитарные струны, но я изо всех сил успокаивал дыхание и медитировал, пока наконец не провалился в тяжелый сон.

        Оказавшись в кабине паровоза, я совершенно не удивился. Каким-то краем сознания я осознавал, что сплю, но меня это не смущало. Паровоз медленно ехал среди серых холмов, Феофанов в своем картузе стоял за рычагами, молча вглядываясь вдаль.

        — А где Тюркин? – спросил я. Я был уверен, что увижу в кабине покойного «буржуя».

        — Уже там, — спокойно ответил механик.

        — Где там?

        — Не стоит тебе этого знать.

        Голос его прозвучал так, что я понял – действительно, наверное, не стоит. Некоторое время мы ехали в молчании. Пейзаж за окнами кабины не менялся – те же низкие серые холмы, сглаженные потоком бесконечного времени. Потом Феофанов заговорил, но так тихо, что я не расслышал первых слов:

        -. никогда не просить.

        — Чего не просить?

        — Вечности. Нельзя менять бессмертие души на вечность существования.

        — Я не понимаю.

        — Я искал вечный двигатель, но хотел-то вечной жизни. Я думал, что если мне откроется одно, то недалеко и второе. Но и вечное движение мне не давалось – годы потратил я на этот паровоз, а он не желал работать. Тогда я обратился к гремлинам – я знал о них, ведь я столько лет проработал механиком. Я досыта накормил их своей кровью, но вечное движение было им не по силам. Тогда они призвали нечто. Оно выполнило мое желание, но сожрало мою жизнь. Теперь у меня есть вечное движение и вечное существование, но нет жизни – я лишь слуга, механик при паровозе.

        Феофанов замолчал, а я не знал, что бы еще у него спросить. Между тем пейзаж за окном начал меняться – мы подъезжали к городу. Колеса бодро загрохотали на стрелках. Это был не тот город, который я уже успел изучить, и в то же время это был он – новые постройки как бы просвечивали сквозь строения начала века. Паровоз шел по станции, исчезнувшей после двух войн и революции, постукивая на стыках давно разобранных рельсов. Он приближался к центру, и современность смутными тенями проступала сквозь добротные заборы купеческих домов и белые стены небольших церквушек. Единственным маяком оставался пакгауз – он, похоже, прочно пустил корни в обоих мирах. Сначала мне показалось, что мы возвращаемся в него, но лязгнула стрелка, и паровоз изменил направление, все больше отклоняясь в сторону. Мы неторопливо двигались по какому-то запасному пути, сквозь него смутными тенями проступала улица. И вдруг я увидел, куда мы направляемся – у обочины стояла машина Федора. Лейтенант еще не успел в нее сесть, он только взялся за ручку двери. Его движения были неестественно медленными, как при замедленной съемке – вот он открывает дверь, садится, вставляет ключ в замок зажигания. Паровоз стремительно приближался, и вдруг я понял, что сейчас произойдет. С диким криком я оттолкнул Феофанова и дернул за бронзовый рычаг экстренного тормоза. Машина со скрежетом и шипением резко остановилась, и я спрыгнул из кабины – предупредить Федора, спасти.

        — Нет, ты не можешь! – раздался крик механика, но я уже свалился с раскладушки, разом проснувшись.

        Несколько секунд я стоял на четвереньках, приходя в себя, потом поднялся и посмотрел на паровоз. От котла ощутимо тянуло теплом. Вдруг, к моему ужасу, огромные чугунные колеса со скрипом провернулись, из перепускных клапанов с шипением ударили тонкие струйки пара С лязгом перескочила стрелка, и чудовищный механизм медленно покатился в мою сторону. Я застыл, увидев в кабине паровоза скелет в истлевшем картузе, нахлобученном на голый череп.

        Мощный рывок за плечо вывел меня из ступора. Между мной и паровозом стоял лейтенант – китель его был разорван и весь в подпалинах, от него ощутимо несло гарью.

        — Так вот ты кто, сука! – заорал он, — на, получи!

        Тут я увидел, что в его руке двадцатилитровая канистра, из горловины которой свисает тряпка. В воздухе резко запахло бензином. Федор, резко хакнув, с натугой метнул ее прямо в паровоз. Канистра попала в шатунный механизм, секунду сопротивлялась, но не выдержала напора чугунного кривошипа и лопнула, заливая бензином блестящие поверхности. Старлей моментально зажег спичку и кинул ее вслед за канистрой, одновременно мощным движением практически выкинув меня за шиворот из пакгауза. Внутри глухо ухнуло пламя, и лейтенант выскочил вслед за мной. Мы одновременно налегли на створки ворот, закрывая чудовище внутри. Из пакгауза донесся глухой вой, нарастающий стон умирающего механизма.

        — Бежим отсюда! — заорал на меня Федор

        И мы побежали.

        Мы успели чудом – когда мы уже неслись, не разбирая дороги, сквозь крапиву и кусты, сзади громко ухнуло, как будто выдохнул великан, и стены пакгауза разлетелись кирпичными обломками

        — Котел взорвался! – с удовлетворением в голосе сказал лейтенант, — кранты ему!

        Я ничего не ответил – в наступившей тишине, за потрескиванием гаснущего огня, мне отчетливо слышалось удаляющееся тум-тум-тум железных колес на стыках.

        Может быть, мне показалось.

        Историю эту я не наблюдал своими глазами, а был, так сказать, ее «удаленным» свидетелем, потому осталась она в моей памяти как случай страшноватый и необъяснимый. Произошла она с моим бывшим однокурсником и давним другом Андреем Мещерским, человеком неординарным и талантливым. После окончания университета он несколько лет был увлеченным военным журналистом, и завоевал себе на этой ниве немалую известность, поскольку от опасности не бегал и сиюминутной политической конъюнктурой не увлекался, стараясь дать картину максимально объективную. Казалось бы, что еще нужно человеку? Любимая работа, негромкая, но заслуженная слава, приличные деньги… Однако, в некоей горячей точке пережил он нечто такое, что судьба его повернулась совершенно. Подробностей я не знаю, поскольку рассказать сам он не пожелал, а я из деликатности не расспрашивал. Надо сказать, что мы с ним не виделись практически ни разу с самого университета, однако общаться не прекращали, регулярно обмениваясь письмами по электронной почте. И вот, после долгого перерыва, он написал мне, что журналистику бросил и поступил в духовную семинарию, окончив которую стал священником. И, хотя предлагали ему службу и в пресс-центре РПЦ, и в столичных храмах, от всего он отказался, предпочтя распределение на общих условиях в некий далекий сельский приход, на замену скончавшемуся там старому батюшке. Чтобы избежать возможных искажений истины при пересказе, привожу этот рассказ так, как видел его я — через окно почтовой программы.

        From: Andy Meschersky

        To: Артем Ванкель

        Received: 8 мая 20. г. 16:22

        Subject: Доехал!

        Привет, Артем!

        Хоть и пугал ты меня предполагаемой жизнью в «медвежьем углу», где пишут письма раз в год пером, выдернутым из рождественского гуся, и сплавляют их весной по реке, засунув в бутыль из-под самогона, – не так уж все и страшно. Пусть телефонных проводов сюда и не провели, но GPRS в моем мобильнике работает почти без сбоев, так что ты будешь по-прежнему получать от меня свежие новости по электронной почте. В общем, без Интернета я не остался – со мной верный ноутбук, без которого я чувствовал бы себя как гусар без коня. Все-таки, как бы ни пенял мне мой семинарский исповедник, который по старости лет считает любую технику наваждением диавольским, отказаться от компьютера выше моих сил. Да и так ли это страшно? Компьютер – лишь инструмент, который мы можем употребить как во зло, так и во благо. И гусиным пером можно написать текст греховный, и на клавиатуре можно настучать вещь духовную. Нет греха в вещах, а есть он лишь в человеках…

        Ты не подумай, пожалуйста, что немедленно после рукоположения я превратился в зануду, и буду теперь вещать исключительно о грехах и спасении от оных, – просто мысли мои сейчас невольно витают вокруг предстоящей мне службы. Поэтому я незаметно для себя сбиваюсь иногда на проповеди – будь ко мне снисходительным. Может быть, через какое-то время, когда церковная служба станет для меня привычной рутиной, я начну в письмах язвить и ругаться нецензурно – для контраста, но пока что я вполне благостен и непривычно серьезен. Сам себе удивляюсь. Ты помнишь, как еще в студенчестве (да и после), мы с тобой смеялись над ритуалами и даже написали как-то злую пародию на церковные службы? Так вот, отношение мое к ним вполне переменилось. Когда веруешь искренне, то начинаешь понимать пользу молитв и ритуалов. Конечно, настоящая молитва творится в душе, но произносимые слова, лики святых, запах ладана – все это очень облегчает жизнь и помогает настроиться на общение с Богом. Вроде буддийской мантры, которая бессмысленна сама по себе, но вводит молящегося в определенный духовный резонанс.

        Впрочем, не буду тебя грузить. Думаю, ты сейчас весьма далек от мыслей на эту тему – и слава Богу, иначе мир потерял бы в твоем лице замечательного журналиста-экстремальщика. Кто тогда будет гоблинов в метро ловить. )

        В общем, перехожу, собственно, к новостям житейским.

        Такое впечатление, что село, в которое меня направили, равноудалено от всех возможных на свете мест. Не только что железной дороги, но и сколько-нибудь приличного шоссе вокруг не имеется. От станции, где раз в неделю останавливается какой-то полутоварный, замшелый, влекомый древним дизелем эшелон из четырех вагонов, меня доставляли по разбитой грунтовке грузовиком. Грузовик этот достоин отдельного описания – ГАЗ 51 на лысых колесах, перемотанных сквозь диски размочаленными толстыми веревками – для пущей, видать, проходимости. В кабине не работал ни один прибор, кузов подвязан точно такими же веревками, а мотор с трудом одолевает пологие горочки, издавая жалобные звуки, свойственные умирающим механизмам. Водитель этой удивительной колымаги – старый дед, морщинистый, как древесный гриб. Возраст его не поддавался определению, но веяло от него ощущением чуть ли не вечности, как от мумии фараона в музее. Состояние автомобиля его очевидно нисколько не удручало, равно как и состояние дороги, на которой, кажется, не было ни одного ровного участка длиннее полутора метров, а наглые древесные корни выпирали из колеи, как окаменелые удавы. Удивительно, что никакого уважения, обычно свойственного пожилым деревенским людям, он к моему сану не проявлял, курил молча какие-то папиросы, вонючие, как выхлоп его драндулета, да матерился безадресно, когда очередная яма отзывалась в подвеске особенно жалобным стоном. За всю поездку он только спросил непонятно: «Где же это тебя так?». Глядел он при этом на мой лоб, как будто там рога выросли. Потом пробормотал под нос что-то вроде: «Не мое дело… Второй шанс…». Я, конечно, стал его расспрашивать, но он только сплевывал в окошко и молчал. Кроме того, по-моему, он был не совсем нормален. Дорога меня утомила так, что я задремал несмотря на тряску и проснулся уже на месте.

        Господи помилуй! Экое я тебе письмище накатал! Вот он, коммуникативный голод! Ладно, пора мне уже хозяйством заняться, а продолжение напишу вечером.

        Пока!

        Энди.

        ___________________________________

        Источник: http://you-books.com/book/P-S-Ievlev/Telefon-Gospoden

        Книга: Прыжок в темноту

        Вспыхнули красные стоп-сигналы автозака «ЗИЛ», машина остановилась у семафора перед железнодорожными путями и опущенным шлагбаумом. Лейтенант ФСБ Олег Решкин, сидевший на заднем сидении «Волги», следовавшей за грузовиком, вытащил из внутреннего кармана носовой платок и промокнул влажный лоб. Двенадцатый час ночи вечера, а изнуряющий зной, висевший над городом весь день, кажется, не пошел на убыль. Впереди такая же жаркая ночь.

        На вокзале Решкин сдаст задержанного оперативникам из центрального аппарата ФСБ. И гражданин, закованный в наручники, называющий себя Николаем Николаевичем Марковым, предпринимателем, бездетным неженатым мужчиной тридцати восьми лет от роду покатит в столицу на фирменном поезде «Краснодар – Москва». В соседних купе пассажиров не окажется, их двери будут заперты проводником. Еще два опера станут посменно дежурить за дверью, наблюдать за пассажирами, сообщая старшему группы о подозрительных типах, снующих по коридору поезда. Меры безопасности, которые непосвященному человеку покажутся лишними, нужны для того, чтобы господин Марков добрался до столицы живым. В Москве, когда поток пассажиров схлынет, и опустевший поезд подадут на запасные пути, к вагону подгонят фургон с конвоем, который и доставит Маркова в Лефортовский следственный изолятор.

        Решкин снова промокнул лоб платком. Наверное, виной всему эта проклятая жара, неподвижный застоявшийся воздух и чувство близкой опасности, появившееся неизвестно откуда. Это чувство словно соткалось из мрака южной ночи, намертво прилепилось к сердцу и больше не отпускало.

        На заднем сидение «Волги» рядом с Решкиным устроился младший лейтенант Олег Чекалов, молодой оперативник из местного управления ФСБ. Худой белобрысый малый, одетый в недорогой костюм и клетчатую рубашку, он производит впечатление образцового институтского аспиранта, любимца кафедры, выбравшего для кандидатской диссертации какую-нибудь захватывающую человеческое воображение тему. Например, «Роль дождевых червей в процессах теплообмена верхнего слоя почвы». Чекалов часто смаргивал веками, высовывал изо рта кончик языка и слизывал с верхней губы капельки пота, коленями он сжимал ствольную коробку автомата Калашникова, стоявшего между ног. Беспокойными руками принимался теребить автоматный ремень, но бросал это дело и барабанил пальцами по костяным коленкам, вывивая глухой неприятный звук. Кажется, стучат молотком по крышке гроба.

        Решкин подумал, что Чекалов слишком напряжен, его страхи, как дурная болезнь, передаются окружающим людям. Водитель «Волги», немолодой дядька, заскрипев креслом, вытащил сигареты и, прикрыв дверцу, выдул из себя густую струю табачного дыма. Где-то справа засвистел, приближаясь к переезду, локомотив, уходивший от станции. Через пару минут по стыкам рельс застучали колеса товарняка. Чтобы отвлечься, Решкин принялся считать вагоны, но быстро сбился. Состав оказался длинным, следом за вагонами пошли цистерны с топливом, за ними платформы с гравием и песком.

        – Долго еще до вокзала? – спросил Решкин.

        – Это как поедем, – уклончиво ответил водитель, которого тянуло на долгий обстоятельный разговор, и пыхнул дымом. – Быстро или медленно. Сам знаешь, центральную улицу перерыли. Поэтому тащимся по окраине. И еще этот переезд. Тут всегда торчишь подолгу. Окажись мы на этом месте минутой раньше, глядишь, проскочили. А теперь.

        – Если не будет встречных поездов или пригородных электричек, скоро поедем, – неожиданно вступил в разговор Чекалов. Он говорил высоким петушиным голосом, продолжая терзать автоматный ремень.

        Решкин не слушал. Словоохотливость Чекалова выдавала беспокойство. И чего ему тревожиться? Проехаться на казенной машине по родному городу, просто удовольствие, не работа. Но сам Чекалов, попавший на оперативную работу в ФСБ всего пару месяцев назад, наверняка считал эту прогулку важным боевым заданием, чем-то вроде экзамена на профессиональную пригодность. И, облажайся он хотя бы в мелочи, завтра перед строем с него сорвут погоны, сунут в руки полосатый жезл и отправят постовым на самый вонючий городской перекресток, где он, задыхаясь бензиновыми выхлопами, станет махать палкой, регулируя уличное движение.

        – Волнуешься? – спросил Решкин.

        – Я-то? – Чекалов заерзал на сидении. – Немного есть. Этот Марков, как он себя называет, еще тот фрукт. Не случайно же им заинтересовалась Москва. Правда?

        – Пожалуй.

        – Следователь прокуратуры провел с Марковым шесть допросов. Я читал протоколы. Сплошное вранье.

        – Пожалуйста, прекрати играться с автоматом. Мне только пулевого ранения не хватало на ночь глядя.

        – Да, да, – Чекалов скрестил на груди беспокойные руки.

        – Тебе сколько лет?

        – Двадцать пять.

        – Совсем взрослый мальчик, – ободрил Решкин. – Я тебя старше всего на четыре года. Почти ровесники. Авторитетно заявляю: тебе не о чем беспокойся. Скоро машины будут на товарном дворе вокзала, там клиента с рук на руки передадим московским операм. А ты, сдашь автомат дежурному по оружейной комнате, вернется домой, к жене.

        – Я не женат.

        – Правда? – почему-то удивился Решкин. – Тогда поздравляю. Значит, мы с тобой состоим в клубе холостяков. Я разведен. И сегодня еще свидание с одной интересной особой. Короче, разговоры о бабах отложим на потом.

        Решкин не успел закончить мысль. У будки стрелочника загудел зуммер, старик в черной железнодорожной фуражке выскочил из двери, в след ушедшего состава сделал отмашку красным флажком и снова побежал к будке. Шлагбаум начал подниматься. Автозак, раскачиваясь из стороны в сторону, тронулся с места. Водитель «Волги» выплюнув окурок, захлопнул дверцу, машина перекатила железнодорожные пути и поехала вслед за нещадно пылившим грузовиком.

        «ЗИЛ» был таким древним, что место ему на свалке. Видимо, в прежние времена машину использовали для перевозки хлеба или колбасы, но не граждан, чьи интересы вошли в противоречие с законом. Впоследствии эту колымагу приспособили для своих нужд сотрудники следственного изолятора. Фургон обшили листовым железом, покрасили свежей светло зеленой краской, застеклили единственное оконце. Внутреннее помещение надвое разгородили решеткой. Возле задней двери установили мягкое сидение для двух конвоиров. По другую сторону решетки привинтили к полу деревянную скамью без спинки. Подследственным или осужденным не вредно посидеть на жестком. Сейчас в этой раскаленной консервной банке на колесах Марков, закованный в наручники, чувствует себя не лучше, чем в пыточной камере.

        В поле зрение ФСБ этот человек попал, можно сказать, случайно. Месяц назад в Краснодаре объявился некто Рамзан Вахаев, человек, объявленный в российский и международный розыск, по сведениям из агентурных источников, причастный к похищениям людей и террористическим актам в сопредельных с Чечней республиках.

        Он остановился в частном доме на окраине Краснодара у двоюродной тетки, престарелой бабы, инвалида второй группы по зрению. В местном управлении ФСБ решили пока Рамзана не трогать, по возможности отследить его контакты и связи. За домом стали приглядывать, поставили на прослушку домашний телефон тетки. Первую неделю Рамзан сидел тихо, носа на улицу не высовывал, телефоном не пользовался, гостей не встречал. Оперативники, выбравшие для наблюдения за объектом скобяную лавку на углу улицы, хозяин которой свой человек, видели лишь железные ворота с калиткой, высокий кирпичный забор, за которым просматривалась пыльная листва абрикосовых деревьев и шиферная крыша гаража на две машины. Днем и ночью из-за забора слышался лай спущенных с цепи овчарок.

        Рамзан выбрался из своего лежбища на девятый день пребывания в городе. Поймав частную машину, он назвал водителю адрес Центральной гостиницы. В одиннадцать вечера устроился за столиком ночного ресторана на втором этаже, сделал заказ и внимательно выслушал песню про печальную луну, которую с эстрады мурлыкала немолодая певица, облаченная не в концертное платье, а в откровенный купальник бикини, который был маловат женщине на пару размеров. День будничный, посетителей в кабаке немного. Операм, занявшим три столика в разных концах зала, удалось не только внимательно рассмотреть Рамзана, но сделать несколько качественных фотографий. Коротко подстриженные усики, напомаженные до блеска волосы, сшитый на заказ костюм с «искоркой», яркий шелковый галстук с и ботинки с серебряными пряжками. Чеченец, напомаженный, насквозь пропитанный одеколоном, похож на старшего продавца галантерейной лавки.

        В первом часу ночи за столик Рамзан подсел скромно одетый мужчина славянской наружности, лет сорока, спортивного сложения. Он заказал лангет и большую кружку пива. Разговаривал с Рамзаном Вахаевым минут десять, не дольше. Затем проглотил мясо, выпил пива и отчалил. После ухода незнакомца, чеченец тоже засобирался домой, хотя с часу ночи в кабаке начиналось шоу со стриптизом.

        Знакомым Вахаева оказался некто Николай Николаевич Марков, проживавший в гостинице у вокзала. За ним установили наблюдение, выяснили личность. Но тут чекистов ждало разочарование: выходило, что этот тип чист, как уши новорожденного поросенка. Прописан в подмосковных Мытищах, разведен, не судим, в картотеках милиции и ФСБ не зарегистрирован. Фотографии Маркова, пальцы, снятые с пивной кружки, и рапорт о его контакте с Вахаевым ушли в центральный аппарат ФСБ. Московские опера выяснили, что по указанному в паспорте адресу в Мытищах действительно проживает Николай Николаевич Марков, дважды разведенный опустившийся на самое дно жизни ханыга. Бездетный, безработный, страдающий несварением желудка и популярной венерической болезнью. Свой паспорт пропил около года назад у шашлычной «Звездный дождь».

        Пока в Москве крутилась бумажная карусель, в Краснодаре Марков и Рамзан встретились средь бела дня в толчее у билетных касс городской автобусной станции. На этот раз Вахаев оделся в линялые джинсы и голубую рубашку, в толпе среди пассажиров ничем не выделялся. На плече висела спортивная сумка. Марков был одет в тот же недорогой костюм, в котором появился в ресторане. В руках черная спортивную сумку, очень похожую на ту, что имел при себе Рамзан Вахаев. Не пожав друг другу руки, даже не раскланявшись, мужчины, встав в очередь за билетами на Майкоп, незаметно обменялись сумками. Рамзан, обмахиваясь газетой, вышел из душного зала на улицу якобы перекурить, поймал попутную машину и уехал к тетке. Через пять минут на воздух вышел Марков. Покрутившись среди пассажиров, упал на заднее сидение такси и направился в привокзальную гостиницу.

        В номер Маркова чекисты ворвались в десять тридцать вечера, когда он, расплатившись с администратором, паковал чемодан. В черной спортивной сумке обнаружили двести тысяч долларов сотенными купюрами, испанский пистолет «Астра» девятого калибра и две снаряженные обоймы. В пиджаке железнодорожный билет до Москвы на ночной поезд. Маркова, не оказавшего сопротивления, задержали и отправили в изолятор временного содержания ФСБ. На следующий день ему предъявили постановление об аресте и перевезли в местный СИЗО.

        Тем же вечером в тот же час началась операция по задержанию в доме тетки Рамзана Вахаева. Жилище перевернули верх дном, обследовали все надворные постройки, гараж, погреб, больше похожий на бомбоубежище, даже собачьи будки. Но след племянника давно простыл, видимо, он, перемахнув забор, ушел через соседский двор. Вся округа, насколько хватает глаза, застроена частными домами, дровяными сараями, старыми гаражами. Спрятаться среди этих построек, оторваться от слежки, опытному боевику раз плюнуть. Почуяв «хвост» еще на автовокзале или по дороге к дому, Рамзан вернулся к тетке, переоделся, – и ходу.

        На небе сгустились синие сумерки. Муж Вахаевой Султан неподвижно сидел на пороге кирпичного дома и, смежив веки, молчал, словно погрузился в летаргический сон или накурился дури. Тетка бельмастыми глазами пялилась на оперативников и соседей понятых, на двух убитых овчарок, валявшихся посередине двора, трясла сухими кулаками и без остановки, как пулемет, шпарила отборными ругательствами, перескакивая с русского языка на чеченский и обратно. Недостатки зрения восполнял громовой раскатистый голос. Дикие вопли хозяйки прохожие слышали за два квартала от дома.

        Добычу оперов составили туфли Вахаева с серебряными пряжками, фасонистый костюмчик, пара флаконов французского одеколона и шелковый галстук, прожженный сигаретой. Ни наркоты, ни денег, ни оружия, ни записной книжки. Тетку и ее мужа доставили в КПЗ, а наутро отпустили с миром. Какое обвинение предъявишь старикам?

        Еще сегодня днем Решкин сидел в следственном кабинете краснодарской тюрьмы и листал протоколы допросов Маркова, которые проводил следователь городской прокуратуры. Враньем пахло за километр. Марков не утруждал себя сочинительством правдоподобных ответов, следователя считал полным недоумком. Действительно, Марков взял у своего знакомого в долг двести тысяч долларов, чтобы открыть собственное дело, ресторан в одном из спальных районов Москвы. О пистолете «Астра», лежавшем в спортивной сумке, разумеется, ничего не знал. Увидел пушку, когда расстегнул «молнию», вывалил пачки долларов на кровать в гостиничном номере, чтобы пересчитать. И остолбенел. Он никогда не держал в руках оружие, даже не знал, как пользоваться пистолетом.

        «Вопрос: Имя знакомого, одолжившего вам крупную сумму в валюте, Рамзан Вахаев?» Ответ: «Мне он известен как Руслан Табоев. Кажется, занимается, оптовыми поставками в Москву ранних овощей». Вопрос: «Где, когда, при каких обстоятельствах вы познакомились?» Ответ: «Года три-четыре назад, в Нальчике. Сидели в одном ресторане, разговорились, ну, слово за слово». Вопрос: «Значит, вы случайные знакомые? Чем объясняется его щедрость? Двести тысяч долларов огромные деньги». Ответ: «Это не щедрость, а бизнес. Я оставил Руслану расписку. Он знает, где меня найти. Он мне доверяет. А деньги я вернул бы с процентами».

        Вопрос: «Паспорт, которым вы пользуетесь, выдавая себя за Николая Николаевича Маркова, подложный. При каких обстоятельствах он попал к вам?» Ответ: «Купил на толкучке в Армавире. За отдельную плату на том же рынке мне помогли вклеить новую фотографию. Имен людей, у которых я купил документ, не знаю. Но их внешность смогу описать. И вот еще. Хочу сделать одно пояснение. Моя фамилия действительно Марков. Это простое совпадение. А вот имя и отчество другое. Сергей Иванович. Родился в пригороде Караганды тридцать семь лет назад, второго января. Мать работала откатчицей на шахте. Она погибла в результате несчастного случая. Попала под груженую углем вагонетку, которую спустили с горки. Мне тогда едва восемнадцать стукнуло. Вырос без отца. Закончил десять классов, горный техникум. В армию не взяли, потому что заболел туберкулезом. Лечился два года. По специальности, учетчиком на шахте имени Кирова, работал шесть лет. В последние годы занимаюсь мелкой торговлей. У нас в Казахстане денег не сделаешь, народ слишком бедный. Поэтому мотаюсь по России».

        Вопрос: «Чем именно вы зарабатываете на жизнь?» Ответ: «А чем другие зарабатывают? Здесь купил, там продал. На хлеб с маслом хватает. Хотел получить российское гражданство, но эта канитель на годы растянется. Купил паспорт, чтобы начать свое дело. Я об этом всю жизнь мечтал. Осесть в столице и хозяйничать в своем ресторане. Но без паспорта ничего не получится. Я понимаю, что совершил преступление, воспользовавшись подложными документами. Свою вину сознаю полностью. И готов понести суровое, очень суровое, но справедливое наказание. Надеюсь, дело ограничится штрафом».

        И дальше все в том же роде. Марков врал, врал и снова врал. Язык без костей и хорошо подвешен. В Караганду направили запрос, но ответа ждать долго. Кажется, этот тип просто тянул время. Но с какой целью? Разгадка на поверхности: Марков неплохо знает законы. Он расскажет одну жалостливую сказку, на ее проверку уйдет время. Затем придумает что-нибудь новенькое. Родился на Украине, рос без отца, мать погибла в результате несчастного случая. Во время сбора подсолнечника в поле на нее наехал трактор. В армии не служил, потому что врачи обнаружили защемление паховой грыжи. Лечился, трудился в сельхозкооперативе, зарабатывая на кусок хлеба, позже занялся мелким бизнесом.

        Когда проверят и эту басню, начнет симулировать слабоумие или шизофрению. Назначат психиатрическую экспертизу, которая признает Маркова здоровым. Потом, как из-под земли появится неизвестно кем нанятый адвокат, который начнет давать умные советы и качать права. А там закончится срок следствия. Судья не выдаст санкцию на его продление. И клиента можно упрятать за решетку лишь за хранение оружие. Еще вопрос, удастся ли доказать в суде и этот эпизод. Неделю назад из центрального аппарата ФСБ сообщили, что подозреваемого, возможно, перевезут в Москву. Но для начала на месте в Краснодаре нужно кое-что выяснить.

        Оказалось, что Маркова в компании того же Вахаева видели вместе в ресторане одной из гостинец Баден-Бадена. Вахаев по подложному загранпаспорту выезжал на лечение в Швейцарию, пил минеральную воду из природного источника, сторонился общества, с женщинами встречался не регулярно, вместо вечеринок посещал врача, который специализировался на лечении желудочных болезней. В Баден-Бадене сделаны несколько снимков Рамзана в обществе разных людей, которые давно интересуют ФСБ. На одном из снимков Рамзан обедает в компании Маркова.

        Марков переступил порог следственного кабинета в тот же день, когда пришла шифровка из Москвы. Несвежая рубашка, провонявшая потом, мятые штаны, спутанные волосы. Он выглядел усталым, под глазами залегли тени, от кофейного загара не осталось следа. Две с половиной недели, проведенные в общей камере, горячей и душной, как крематорий, переполненной местными урками и бытовиками, не пошли на пользу. Решкин усадил Маркова на привинченный к полу табурет, развернул перед его носом удостоверение следователя городской прокуратуры Самохина Ивана Ильича.

        – Время отпусков, – сказал Решкин и, включив верхний свет, уселся за стол. – Теперь вашим делом буду заниматься я. Временно.

        Марков вытер нос кулаком и кивнул.

        – Курите? – спросил Решкин. – Какие сигареты предпочитаете?

        – А у вас что, разные есть? – Марков говорил приятным баритончиком с хрипотцой.

        Решкин положил на стол пачку «Примы» и спички.

        – Наши прокурорские работники в прошлом году ездили в Европу, – сказал он. – Ну, вроде как по обмену опытом.

        – Вот как? – усмехнувшись, Марков прикурил сигарету. – Значит, ума набирались? Похвально. Лично я это только приветствую. Вот вы по виду совсем еще молодой человек, вам полезно потереться в Европе. Посмотреть, как тамошние сыскари ловят преступников. Авось, что-то полезное почерпнете.

        – Я не о том, – не заметил иронии Решкин. – Во многих европейских тюрьмах заключенным разрешают курить сигареты с фильтром. Тамошним зэкам просто в голову не приходит, что из сигаретного фильтра, если его поджечь и раздавить каблуком, получится холодное оружие. Что-то вроде писки или бритвенного лезвия. Этой штукой можно порезать сокамерника или вскрыть себе вены.

        – На то она и есть отсталая Европа, – ответил Марков. – До таких вещей там еще не додумались. У них все впереди.

        – В камере не очень жарко?

        – Не очень, – вежливо ответил Марков. – Температура всего лишь градусов на десять-пятнадцать выше, чем в этом кабинете. И воняет, как на помойке. Но жить можно и в стадных условиях.

        Решкин наклонился под стол, вытащил большую бутылку минеральной воды, доверху наполнил два пластиковых стаканчика.

        – Пейте, разлито в Карловых Варах, – сказал он. – Всегда держу при себе, потому что у меня повышенная кислотность. Так недолго и до язвы.

        Марков, немного удивленный странной манерой следователя вести допросы, поднял стаканчик, внимательно посмотрел на пузырьки, принюхался, словно хотел убедиться, что жидкость – не керосин, а простая минералка. Сделал глоток.

        – Вообще-то самую лучшую минеральную воду в Европе разливают в Баден – Бадене, – сказал Решкин.

        Стаканчик дрогнул в руке Маркова, вода едва не расплескалась.

        – Там пили воду особы царских кровей, – продолжил Решкин, рассеяно глядя на пустую стену. – Очень дорогой город.

        – Баден – Баден? – переспросил Марков и поставил недопитый стаканчик на стол. – Это, кажется, в Швейцарии?

        – Это в Германии, – улыбка сошла с лица Решкина. – Вам ли не знать такие вещи. Этим фотографиям полгода.

        Он открыл папку, привстал с кресла и положил на стол перед Марковым три самые удачные карточки, сделанные в Баден-Бадене, полученные из Москвы.

        – Действительно, немного похож на меня, – Марков ткнул пальцем в одну из фотографий, почесал кончик носа. – Да, что-то есть общее. Но я не бывал в Баден-Бадене. Я вообще за границу никогда не выезжал.

        – Вот как? Но в Германии тебя хорошо запомнили, – Решкин перешел на «ты». – Ты так сорил деньгами, будто в жизни больше не будет случая их потратить.

        – Вы, гражданин начальник, ошибаетесь, – Марков откашлялся в кулак, он злился на самого себя. – У меня никогда не было такого шикарного костюма. И перстня тоже. Я только мечтал о таких вещах. Ведь это перстень, ну, на пальце у этого человека?

        – Я не знаю, – Решкин вызвал конвой.

        Через полчаса из Управления ФСБ по закрытой линии он связался с Москвой.

        – Это тот самый человек, которым вы интересовались, – сказал он в трубку. – Сто процентов – это он.

        Глава вторая

        Пригород Краснодара. 2 августа.

        «Волга», пристроившись за «ЗИЛом», ползла по дороге в две полосы, путь пролегал по темным улочкам, застроенным частными домами. Заборы, заборы. На обочинах пирамидальные тополя, подпирающие острыми кронами звездное небо. Редкие автомобили, попадавшиеся навстречу, слепили фарами. Решкин вытащил сигарету, сунул обратно в пачку, решив, что всласть покурит на железнодорожной станции, когда Маркова передадут с рук на руки московским оперативникам. Свободного времени впереди так много, что не знаешь, как им распорядиться.

        Водитель потыкал пальцами в панель магнитолы, на волне городской радиостанции транслировали концерт «Эй, товарищ, больше жизни» из местного Дворца культуры. Бравурная музыка, почему-то не бодрила, а убаюкивала. Самодеятельный певец, сбиваясь с ритма, натужно кричал в микрофон: «эх» и «эх, хорошо», начиная с этих восклицаний каждый новый куплет. Наконец голос смолк, раздались жидкие аплодисменты. Оперативник Олег Чекалов сунул в рот мятную таблетку, кажется, его мутило от духоты, запаха бензина, пропитавшего салон, и тряской дороги.

        – Люблю живую музыку, не фанеру, – сказал водитель. – Жена тут вытянула меня на концерт. За кулисами завели пластинку, а этот хмырь прыгает и только рот открывает. И за что, спрашивается, я деньги платил?

        Кажется, он хотел что-то добавить, развить и углубить эту мысль. Но идущий впереди «ЗИЛ» неожиданно сбавил скорость, двигатель чихнул, фургон съехал на обочину и остановился. «Волга» тоже тормознула, встала метрах в десяти заднего бампера от грузовика. Решкин машинально глянул на светящийся в темноте циферблат наручных часов: одиннадцать тридцать пять. Водитель автозака выбрал для остановки не лучшее время и место. Густая южная ночь. По обеим сторонам двухрядной дороги глубокие канавы, за ними полосы земли, тропинка, к которой подступают заборы. Виднеются крыши одноэтажных частных домов, ни прохожих, ни огонька в окнах. Только ветер треплет темные кроны деревьев.

        Он подался вперед, чтобы понять, почему автозак встал на пустой дороге, но ничего не успел разглядеть. Фары выхватывали из темноты зеленый грузовика, закрывавший обзор, номерной знак под слоем пыли, короткий отрезок дороги, разделявший машины. Решкин услышал сухие хлопки, будто где-то вдалеке дети баловались петардами. Откинув корпус назад, правой рукой схватил Чекалова за шею, с силой дернул на себя и повалил вниз на диван. Сам упал сверху, придавив оперативника торсом. В следующее мгновение автоматная очередь прошила лобовое стекло.

        Водитель, не успевший понять, что происходит, вскрикнул, навалился на баранку и начал медленно, сантиметр за сантиметром, сползать вниз. Две пули прошили грудь навылет и застряли в спинке сидения. Низко загудел клаксон. Снова послышался сухой треск. Разлетелось заднее стекло, салон засыпали мелкие осколки. Чекалов, вырвавшись из объятий Решкина, встал коленями на резиновый коврик, согнулся в три погибели. Снял автомат с предохранителя и передернул затвор.

        Решкин выдернул из подплечной кобуры пистолет, приподнял голову, прикидывая, как ловчее сдвинуть с места мертвого водителя и самому перебраться на его место. Автоматная очередь ударила в моторный отсек «Волги», полоснула по передним колесам. Лопнули покрышки, включенный двигатель захлебнулся и заглох, над радиатором поплыл прозрачный дымок. Значит, уйти из-под огня на колесах не удастся.

        – Прыгай в кювет, – скомандовал Решкин. – Иначе нас тут положат.

        Чекалов смотрел на него стеклянными глазами. Кажется, не понимал, что нужно делать. Пули прошили крышу «Волги», ударили в переднюю дверцу, сбили зеркальце заднего вида. Через секунду зазвенели разбитые пулями фары. В наступившей темноте, сверкали белки глаз Чекалова. Он подавился мятной таблеткой и закашлял. Пальба смолкла, видимо, стрелок перезаряжал автомат. В салоне «Волги» продолжала играть музыка, эстрадный певец затянул старинную казачью песню, переложенную на современный лад.

        – Черт, тебя подери.

        Решкин рванулся к левой дверце, подмяв под себя впавшего в ступор Чекалова. Дернул ручку, выпал из машины, ухватив Чекалова за рукав пиджака, потащил за собой. Глянув вверх, Решкин хотел понять, что происходит вокруг автозака. Успел заметить, как по черному небу чирикнул язычок пламени, это в сторону «Волги» летела бутылка с горящим фитилем в горлышке.

        Люди покатились вниз по склону глубокой канавы, прорытой вдоль дорожной обочины. Бутылка ударилась в пробитое пулями лобовое стекло, раскололась. Жидкость, солярка, смешанная с бензином, разлилась по капоту, попала в салон машины. Над «Волгой» поплыл черный дым. Кверху поднялись языки пламени. Вторая бутылка, не долетев до цели, разбилась о бампер, жидкость разлилась по асфальту, вспыхнула. Промедли Решкин еще пару секунд там, в салоне, и они с Чекаловым уже горели заживо. Решкин полез во внутренний карман, на дне которого лежала трубка мобильного телефона. Нажал красную кнопку, но дисплей почему-то не загорелся. Наверное, телефон повредили в машине или он разбился, когда Решкин тяжело приземлился на дно канавы.

        Где-то совсем близко разлетелась третья бутылка. Решкин услышал лишь звук удара стекла о какую-то железяку. Держа пистолет в левой руке, пополз вверх по склону, высунул голову, лицо обдало жаркой волной. Огонь совсем близко, Решкин оказался по эту сторону дороги с наветренной стороны, дым и чад прямо в лицо, за их плотной завесой трудно что-то разглядеть. Кажется, задняя дверца автозака распахнута настежь, а в кузов лезет какой-то человек. Или вылезает оттуда? Колчин снова покатился вниз. На дне канавы, задрав кверху ствол автомата, сидел Чекалов, его взгляд сделался осмысленным. Кажется, он пришел в себя, он готов к бою. Правда, позиция для оборонительных действий не самая лучшая. В пяти метрах за канавой начинается глухой деревянный забор, калитки не видно, поверху забора тянутся нитки колючей проволоки. Если захочешь перемахнуть препятствие, оставишь на колючке не только клочья одежды, а заодно ошметки кожи и мяса.

        Пространства для отхода нет, ближайшее дерево, за толстым стволом которого можно укрыться от пуль, далеко впереди. Если бы нападавшие очень захотели грохнуть спрятавшихся на дне канавы оперативников, они сделали бы это легко и элегантно. Вся надежда на то, что бандиты не проглядели тот момент, когда Решкин и Чекалов выбрались через заднюю дверцу «Волги». Где-то наверху послышались человеческие голоса, короткие оклики и ругательства. Один за другим грянули три одиночных выстрела, короткая автоматная очередь. Еще через пару секунд, взорвался бензобак «Волги», взрывная волна едва не сбросила тяжелую машину с дороги. Отлетела крышка багажника. Описав в воздухе замысловатую дугу, она приземлись где-то за забором на другой стороне, уже на излете срезала под корень молодую яблоню.

        – Обойди «Волгу» с той стороны, – скомандовал Решкин. – Действуй по обстановке. Но не суйся под пули.

        В глазах Чекалова светились оранжевые огоньки.

        Низко пригибаясь, Решкин побежал по дну канавы вперед, туда, где маячил темный абрис автозака. Проскочив грузовик, на секунду остановился, посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать восемь, с момента нападения на конвой прошло три минуты. Всего-то. Упав на живот, дополз до верхнего края канавы. Теперь виден передок «ЗИЛа», продырявленное пулями лобовое стекло. А пассажиры «Волги» даже не первых услышали выстрелов. Ясно, в салоне на всю катушку орало радио. Видимо, нападавшие выпустили автоматную очередь по кабине грузовика, уложив водителя. За автозаком, на встречной полосе дороги, стояла, прижавшись к обочине, «девятка» с затемненными стеклами. Решкин выключил предохранитель пистолета, оттолкнувшись свободной рукой от земли, вскочил на ноги.

        Сквозь завесу дыма он видел, как задняя дверца «девятки» распахнулась, кто-то открыл ее изнутри машины, два мужчины выбежали из темноты, упали на сидение. Решкин, сделав вперед пару шагов, выстрелил, не целясь, от бедра. Четыре пули, выпущенные одна за другой, разбили заднее и боковое стекла. В ответ из салона полоснула автоматная очередь, Решкин, выбросив вперед руки, упал на горячий асфальт. Откатился в сторону, перевернувшись с живота на спину и обратно на живот. Пули просвистели головой. Теперь, на плоской дороге, он хорошая мишень для автоматчика. Обхватив рукоятку пистолета обеими ладоням, он выпустил по машине еще четыре пули. И снова перевернулся с живота на спину. «Девятка» сорвалась с места, проскочила полосу огня, разлившуюся на обе полосы дороги, но тут неожиданно остановилась.

        Грянула одна автоматная очередь, затем другая. Снова пальнули из автомата. Выстрелы смолкли, послышался визг покрышек. Колчин поднялся на ноги, выскочил на дорогу, но машины уже не было. Не видя цели, Колчин вскинул руку и выстрелил на звук, кажется, промазал. Он вскочил на подножку «ЗИЛа», дернул на себя дверь. За рулем сидел старший сержант в кителе защитного цвета. Казалось, человек, откинув голову назад, спит и видит во сне что-что милое сердцу. Но из-под козырька фуражки, закрывающей глаза и нос, сочился кровавый ручеек. Черные капли висели на кончике носа и подбородке. Решкин расстегнул ворот кителя, нащупал на шее артерию. Сердце не билось. Спрыгнув вниз, он обогнул «ЗИЛ по обочине. Дверь в грузовое отделение распахнута настежь.

        Схватившись за поручень, Решкин забрался в фургон, споткнулся о ноги лежавшего на полу человека. Мужчина в военной форме с погонами младшего лейтенанта обхватил грудь руками, будто в самый неподходящий момент его сразила не пуля, а жестокий сердечный приступ. Под лавкой валялся автомат, фуражка и китайский термос с разбитым горлышком, по доскам разлилась лужа крови и крепкий чай. Лейтенант не успел оказать сопротивления, ему выстрелили в грудь и прикончили автоматной очередью в голову. Ясно, преступники, отбившие Маркова, как говорят зэки, склеили на лапу одного из конвоиров. Дверь фургона открывается изнутри специальным ключом, который находится у старшего по званию.

        Клетка, где сидел Марков, пуста. Прутья не перекусывали пневматическими ножницами, дверь, сваренную из арматурных прутьев, открыли ключом. Когда раздалась первая автоматная очередь, и фургон съехал на обочину, купленный конвоир, пристрелил своего сослуживца, обшарил карманы лейтенанта. Открыл клетку, наружную дверь, выпустил Маркова. И уехал на одной машине с бандитами.

        Решкин вылез из фургона, впереди на дороге он видел лишь огонь и черный остов пылающей «Волги».

        – Чекалов, – крикнул он. – Лейтенант, где ты?

        Ни ответа, ни привета. Решкин посмотрел на часы: сорок одна минуты двенадцатого. Шесть минут, как бандиты напали на конвой. За это время на дороге не показалась ни одна машина. Возможно, железнодорожный переезд снова перекрыли, и теперь с той стороны никто не подъедет. Но почему машины не двигаются к железнодорожным путям? Возможно, видят пожар издали и сворачивают в сторону, объезжают опасное место. Шесть минут. Телефон испорчен. У бандитов приличная фора во времени, чтобы смыться из города. Или они заранее подготовили в самом Краснодаре нору, в которую заползут и отсидятся пару недель, пока на дорогах милиционеры будут шмонать все проезжающие машины.

        Спрыгнув в овраг, он обошел пожар на дороге, снова поднялся вверх по склону. И увидел Чекалова. Парень лежал на асфальте, разбросав руки по сторонам, лежал совсем близко от огня. Волосы на голове горели, правая штанина, готовая вспыхнуть, пускала серый дымок. Сорвав с себя пиджак, Решкин повалился на колени, накрыл голову Чекалова, сбивая огонь. Затем, ухватив младшего лейтенанта за плечи, оттащил в сторону, подальше от пламени. По воздуху летали хлопья пепла, глаза слезились. Выпрямившись, Решкин увидел, что внизу у забора стоит старик в белой майке без рукавов. Наблюдая за происходящим, он приоткрыл от удивления рот. Выскочив из калитки, к старику подлетела девушка в пестром сарафане, встала рядом и, подражая деду, открыла рот. Решкин, пряча подплечную кобуру и пистолет от посторонних взглядов, натянул пиджак.

        – У вас телефон есть? – крикнул он.

        – Чего, не слышу.

        Старик сделал неуверенный шаг вперед. Идти дальше побоялся.

        – Телефон имеется? – еще громче заорал Решкин и закашлялся от дыма. – Телефон.

        Девушка продолжала хранить молчание.

        – Чего тебе?

        – Телефон есть, дубина старая?

        – Нету, – обиделся дед и снова отступил к забору. – Тут ни у кого нету.

        – Тогда воды ведро принеси. Тут человек раненый.

        – Сам ругается, а ему воды неси, – проворчал дед и не двинулся с места.

        Решкин хотел покрыть старика матом, но слова застряли в горле. От переезда двигалась легковая машина с включенными фарами. Он побежал на встречу автомобилю, отчаянно размахивая руками. Водитель светлой «Нексии» притормозил. Расширенными от страха глазами он наблюдал за человеком, бегущем навстречу по дороге, разглядывал горящую «Волгу», несколько секунд о чем-то раздумывал. Затем, решив, что неприятности – это непозволительная роскошь, врубил заднюю передачу, вывернул руль, задом подал машину к обочине, чтобы развернуться и дать по газам. Но Решкин, понимая, что этот шанс упускать нельзя, с разбегу прыгнул на капот, прижал лицо к ветровому стеклу, одной рукой схватился за зеркальце.

        – Ты что, озверел? – заорал водитель и остановил машину. – Совсем рехнулся, идиот чертов?

        Спрыгнув с капота, Решкин распахнул переднюю пассажирскую дверцу, упал на сидение, сунул в нос водителя красную книжечку.

        – Езжай вперед, – приказал он.

        Напуганный до смерти, не разобравший, что за удостоверение ему суют, водитель безропотно проехал два десятка метров, до тела, лежащего поперек дороги. Помог затащить раненого на заднее сидение, сам снова сел за руль, дрожащей рукой вставил ключ в замок зажигания. Включил верхний свет, оглянулся назад. Подушки и спинка заднего дивана перепачканы кровью.

        – Что с ним? – низкий голос автолюбителя сорвался на фальцет.

        – Жми, – вместо ответа крикнул Решкин.

        Машина рванулась вперед, с ускорением понеслась по дороге.

        – Впереди переезд, – сказал Решкин. – Там можем застрять.

        – Знаю. На ту сторону путей нам не надо.

        Из-под колес едва успел выскочить зазевавшийся в темноте пьяный, переходивший улицу. На повороте тонко запели покрышки, кузов дал крен влево, «Нексия» вылетела на встречную полосу. Резко вильнула вправо, чудом избежав лобового столкновения с темной «Нивой». Водитель сумел выронить машину, впереди лежала прямая освещенная дорога. Не сбавляя хода, проскочили перекресток на красный свет.

        – Жми, – то и дело повторял Решкин. – Ну, давай, жми.

        Чекалов лежал на заднем диване, согнув ноги, головой на коленях Решкина. Хрипел и пускал из отрытого рта кровавую слюну. Когда машину сильно трясло, кровотечение усиливалось. Горелые волосы на голове еще дымились, справа над ухом образовалась розовая проплешина размером с кулак, голая кожа вздулась, пошла водянистыми пузырями. Такие же пузыри вылезли на лбу, щеках и шее. Брюки, рубашка на груди и животе пропитались кровью. Решкин стащил с Чекалова пиджак, разорвал рубашку от ворота до пупа. По салону разлетелись пуговицы.

        Два входных отверстия от пуль, одно с правой стороны груди, на уровне сердца, другое в животе, ниже печени. Чекалов, выскочив на дорогу из укрытия, пытался остановить «девятку», но из машины, вылетевшей из огня, ударила автоматная очередь. Возможно, стреляли через лобовое стекло. Уже раненый Чекалов выпустил в ответ две короткие очереди. Ноги подломились, он выронил автомат. Решкин надвое разорвал носовой платок, скрутил узкую полоску ткани и заткнул ей входное пулевое отверстие на груди. Больше помочь нечем. Кровотечение из живота не успокаивалось. Колчин похлопал раненого ладонью по щекам.

        – Только не вырубайся, – крикнул он. – Ты слышишь меня? Понимаешь? Ты меня понимаешь?

        Чекалов открыл глаза, наполненные болю и предсмертной тоской.

        – Понимаю, – прошептал он. – Кажется, я того. Черт. Я умираю.

        – Не выдумывай, – крикнул Решкин. – Ты не умрешь от пули. Ты перепробуешь все удовольствия жизни. Умрешь в качалке у камина. Девяностолетним стариком. Умрешь от скуки.

        Машина сделала еще несколько крытых виражей, через распахнутые ворота влетела на территорию больницы. Попетляв между корпусами, увидели освещенную табличку «приемный покой», «Нексия» взлетела на пандус, остановилась перед дверями, едва не протаранив бампером стоящий впереди микроавтобус «скорой помощи» с красной полосой на кузове. Решкин вбежал в дверь, остановился, соображая, где искать дежурного врача. Впереди прямой освещенный коридор, все двери закрыты.

        – Эй, есть кто-нибудь? Здесь тяжело раненый.

        Решкин обернулся, услышав за спиной шорох. Мужчина средних лет в халате, надетым на голое тело, вышел из комнаты. Встал, скрестив руки на груди.

        – Это вы раненый?

        Врач, прищурив глаза, посмотрел в темное от копоти лицо посетителя. Перевел взгляд на брюки и пиджак, перепачканные кровью, на рубашку, покрытую бурыми пятнами, стараясь определить место и характер ранения.

        – Не я. Раненый в машине, – Решкин вытер рукавом мокрый лоб и развернул перед врачом удостоверение. – Офицер ФСБ пострадал в перестрелке с бандитами.

        – А вы целы?

        – Я-то цел, – Решкин терял терпение.

        – Тогда посмотрите на левое плечо.

        Решкин приподнял руку. Левый рукав пиджака, насквозь пропитанный кровью, сделался тяжелым, будто за подкладку положили пару свинцовых пластин. Горячие капли, скатываясь с кончиков пальцев, падали на кафельный пол. Врач шагнул вперед, помог стащить пиджак. Кровавый рукав рубашки, разорванный от плеча до локтя, прилип к коже. Автоматная пуля чирикнула по мягким тканям, когда Решкин, лежа на асфальте, стрелял в «девятку».

        – Господи. А я даже не заменил. Это ерунда, царапина.

        – Вы так думаете? – прищурившись, врач покачал головой. – Ерунда? О заражении крови вы когда-нибудь слышали. Ну, хоть краем уха? В любом случае нужно наложить швы и сделать уколы.

        – Со мной позже разберемся. Там в машине человек кровью истекает. Где тут санитары и каталка? – спросил Решкин, увидев перед собой темноту, повалился на пол.

        Глава третья

        На дальней городской окраине в полуподвале дома стояла удушающая жара, застоявшийся воздух наполнен пылью и запахами кошачьих экскрементов. Полудохлая лампочка освещала комнатенку с земляным полом, железную кровать без матраса, колченогий стол, раковину в пятнах ржавчины, глиняные стены, кое-как побеленные известью. Марков, встав у рукомойника, скоблил бритвой трехдневную щетину, стараясь не порезаться опасной бритвой. Он уже успел скинуть с себя задубевшие от грязи и пота лохмотья, которые до чертей надоели в тюрьме, переоделся в темные полотняные штаны, простую рубаху и ядовито желтые сандали местного производства. На запястье руки нацепил часы «Восход» на потертом ремешке. Теперь он напоминал простого работягу, строителя или, или, бери выше, бригадира рыболовецкой артели.

        В заднем кармане брюк лежали водительские права и паспорт на имя Сергея Павловича Кубаченко, прописанного в Темрюке, рыбацком поселке на берегу моря. В паспорт вложены две цветные фотографии: на первой женщина неопределенных лет в линялом ситцевом платье сидит на пороге саманного домика. На другой карточке двое сопливых детей копались в песке на фоне рыбацкой сети, вывешенной для просушки. В том случае если менты, тормознув его на трассе или глухом перекрестке, спросят документы, сначала они увидят карточки женщины и детей, с которыми рыбак из Темрюка не расстается ни на минуту. Мелочь, но такие сентиментальные штучки всегда расслабляют, притупляют бдительность. Уловка нехитрая, но она действует. Значит, его прошлая жизнь под фамилией Марков подошла к концу. Пора начинать новую, хотя к фамилии Марков он успел привыкнуть.

        Полотенцем он стер со щек хлопья пены, зачерпнув горсть воды, сполоснул лицо. Посмотрел на свое отражение в засиженном мухами зеркальце. Не вредно подстричься и перекрасть волосы, но на эти манипуляции не осталось времени. Менты наверняка начали какой-нибудь план «Перехват» или операцию «Тайфун», передали на все стационарные посты, всем экипажам патрульных машин приметы Маркова, самые общие, неопределенные. И теперь с сознанием выполненного долга ждут результатов. Ну-ну.

        Не садясь за стол, он вытащил из миски холодную котлету, взял кусок хлеба, прикончил бутерброд в два укуса. Зачерпнул кружку воды из ведра и, утолив жажду, натянул куцый пиджачишко, жавший в плечах, и серую кепку шестиклинку. Выбрался наверх по лесенке с осыпавшимися ступенями. На темном дворе возле мотоцикла «Урал» с коляской стояли два мужика кавказского типа и о чем-то тихо разговаривали. При появлении Маркова беседа оборвалась. Хозяин дома турок месхетинец Сандро зарабатывал в основном перепродажей краденого, но, когда подворачивались опасные дела, не отказывался и от них. Второй человек – Омар, ближайший помощник Рамзана Вахаева, чеченец с фигурой атлета и точеным, словно выбитым на медали, профилем.

        – Все в порядке? – Омар говорил по-русски чисто. Он оглядел Маркова с головы до ног и кивнул головой. – Паспорт не забыл? Вот возьми. Тут немного, но на первое время хватит.

        Марков сунул во внутренний пачку денег, перехваченную резинкой. Суетливо всплеснув руками, Сандро, убежал в темноту двора, через минуту снова появился, он держал в руках пушку, завернутую в несвежую тряпицу. Ствол может стать последним аргументом в любом разговоре. Марков развернул тряпку, рассовал по карманам две запасные обоймы. Внимательно осмотрел ствол китайского ТТ, проверил, снаряжена ли обойма в рукоятке, передернул затвор, досылая патрон в патронник. Если оружие не готово к бою, от него никакого толку. Хозяин кивал головой, как индийский болванчик, и скалил зубы. Сандро сунул оружие на дно коляски, сверху прикрыл его резиновым ковриком и снова убежал в темноту. Притащил два джутовых мешка, набитых сушеными бычками, запихал их в коляску. Поставив мешки стоймя, прикрыл кожухом.

        – Вы ездили на рынок из Темрюка, – сказал Сандро. – Продали один мешок рыбы продали. Вы едите не в Темрюк, а к сестре в Тимошевск. Возможно, там рыба пойдет лучше. Когда выедете, поворачивайте направо. До конца улицы. Там снова направо и.

        Сандро побежал к воротам, распахнул створки. Марков тряхнул руку Омара. Забравшись в седло, завел мотоцикл, медленно вырулил со двора, свернул направо и включил фару.

        «Урал» тарахтел, как подбитый аэроплан, выпускал из себя струи зловонного дыма. Ясно, на этой машине звукового барьера не преодолеешь, в голову лезли глупейшие мысли о разгонной динамике мотоцикла, подборе передаточных чисел и максимальной скорости, которую можно выжать из этой рухляди. Зато у тормозов мертвая хватка, когда приходилось сбрасывать газ на поворотах, мотоцикл реагировал мгновенно, чтобы не перелететь через руль, Марков упирался в него изо всех сил, словно штангу выжимал. Выбравшись окольными путями из города, выехав на асфальт шоссе, «Урал» неожиданно покатил легко и быстро. Марков нахлобучил на глаза козырек кепки. Теперь он видел лишь кромешную темноту вокруг и узкую полоску шоссе, попадающую в желтый световой круг. Столбы на обочинах пролетали мимо, ветер свистел в ушах.

        Марков думал о том, что сегодня – его день. Все прошло гладко. Ну, почти гладко. Омар и его помощник Руслан, обстрелявшие из автоматов автозак и «Волгу» сопровождения, забросав легковушку бутылками с горючкой, были уверены, что в салоне одни трупы. Когда в автозаке прапорщик Голутвин пристрелил младшего лейтенанта, открыл двери и снял с Маркова стальные браслеты, «Волга» горела, как факел. Все участники дела сели в «девятку», с тыла неожиданно ударили пистолетные выстрелы. Руслану, сидевшему с края, у левой задней дверцы, пули прошили шею и затылок. Затем, когда «девятка» проскочила полосу огня, на дороге возник какой-то тип в гражданском костюме с автоматом наперевес. Он уже вскинул ствол, когда «девятка» снова тормознула и Омар, взяв человека на мушку, выпустил очередь через лобовое стекло. Раненый в живот, человек пальнул в ответ, Омар дал вторую очередь.

        Через четверть часа они оказались на каком-то пустыре, кажется, здесь собирались начать строительство большого дома, земля перекопана вдоль и поперек. Виден абрис грейдера и тяжелого экскаватора, за спиной светились огни города. Омар нашел в багажнике саперную лопатку и начал копать могилу. Можно было не тратить время на эту возню, сжечь труп вместе с машиной. «У нас нет времени», – сказал Марков. Омар отрицательно помотал головой: «Он мне был как брат. Я похороню Руслана в земле».

        Вытащил из салона еще теплое тело, уложили в неглубокую могилу, вместе, торопясь, кое-как закидали труп песком. Особенно усердствовал сержант Голутвин, видимо, полагая, что за земляные работы ему выдадут премиальные в голубом конвертике с голубками. Снова сели в машину, отъехали метров двести-триста в сторону. «Стой, – сказал Омар водителю. – Солдат, выйди на минуту».

        Голутвин, так и не поняв, почему они остановились и что произойдет в ближайшую минуту, распахнул дверцу, выбрался из машины. Четыре дня назад он получил от Омара приличные деньги, часть суммы заныкал в укромном месте, вторую часть положил в сберкассу, открыв валютный счет. Книжку на предъявителя передал любовнице, юной продавщице бакалейного отдела, единственному человеку на свете, которому доверял. Голутвин искренне полагал, что распорядился деньгами очень умно и, главное, хитро. Менты, которые пойдут по его следу, не найдут доллары даже с собаками. Сегодня он испачкался кровью, пришив в автозаке офицера, но дело того стоило, хоть людская кровь и не водица.

        Впереди маячила сладкая жизнь, нарисованная скудным солдатским воображением: теплое море, холодное шампанское «Искра», шикарный гостиничный номер с круглой кроватью посередине, застеленной тигровым покрывалом. Такие кровати он видел на журнальных картинках и по телеку. И еще ванна, пускающая пузырьки. А дальше отъезд из страны по заграничному паспорту, который обещал сделать Омар. Короткий отдых на турецком побережье, а затем – прямой наводкой на Кипр, где Голутвин присмотрит недорогой домик у моря. Он окончательно забудет вкус тройного одеколона и шмурдяка, который привык лакать, подписав трехгодичный контракт на службу во внутренних войсках. Забудет вкус прогорклого масла, перележавшего на складе все сроки годности, столовку, кишащую крысами, убогий быт военнослужащего.

        До колек в печенке надоела казенная комната, мелкие приработки, когда удавалось втридорога на свой страх и риск сбывать подследственным чай или водяру, надоело тупое офицерье и зековское отребье. В своей новой жизни он станет выращивать виноград и баловаться свежим молодым вином из собственного погреба. Выпишет к себе любовницу, а дальше. Дальше он еще не придумал. Ясно одно: в Россию он больше не вернется, а родина человека там, где деньги. Да, мужику под тридцать, а он наивен как малый ребенок. Марков сидел на переднем сидении «девятки, он не слушал чужого разговора, но через распахнутую заднюю дверцу долетали короткие реплики Омара и ответы Голутвина. «Но вы же обещали, – взволнованно говорил Голутвин. – Как же так? Вы обещали. Пожалуйста. Я же сделал все, о чем просили». «Ты сделал все, как надо», – ответил Омар.

        Марков оглянулся. Омар вытащил из-за пояса нож с длинным обоюдоострым клинком и латунной рукояткой. Голутвин, шмыгая мокрым носом, опустился на колени перед чеченцем, сложил руки на груди, словно собирался молиться. «Умоляю, прошу вас, – голос Голутвина дрожал, нижняя челюсть тряслась. – Увидите, я вам еще пригожусь. Я согласен на любую работу, саму грязную». «Ты нам больше не нужен», – тихо сказал Омар.

        Голутвин даже не попытался оказать сопротивления, неожиданно он заплакал навзрыд, обхватил лицо ладонями. Наверное, только в эту минуту до него дошло, что мечтаниям о светлом будущем, о домике на кипрском побережье, винограднике, о круглой кровати и ванне с пузырьками, не суждено сбыться. Деньгам найдет применение та девица из продовольственного магазина. У нее будет богатое приданое и стоять за прилавком больше не придется.

        «Солдат, будь мужчиной», – Омар сплюнул через зубы. Он обошел Голутвина, встал за его спиной. Чеченец, сидевший за рулем «девятки» начал сосредоточено копаться в бардачке. Марков тоже отвернулся, неприятно смотреть, когда человека режут, как барана. Голутвин тихо вскрикнул, раздался хлюпающий звук, словно вода пошла по пожарной кишке. Через несколько секунд все звуки стихли, стало слышно, как в темноте цикады выводят свои замысловатые песенки. «Вылезайте», – крикнул Омар.

        Стоя над распластавшимся на земле прапорщиком он ветошью вытирал клинок и руки, перепачканные кровью. Марков курил и смотрел в звездное небо. Омар сам затащил тело Голутвина в машину, уложил его на заднее сидение. Водитель обвязал промасленной тряпкой горлышко бензобака. Чиркнул спичкой, что-то сказал по-чеченски и растворился в темноте. Марков и Омар, посыпав подметки ботинок нюхательным табаком, чтобы след не взяли собаки, зашагали через пустырь к дому турка.

        Дорога пошла под гору, мотоцикл побежал еще резвее, Марков подумал, что неприятности последних дней остались за спиной. Все плохое скоро забудется. Где-то далеко за горизонтом ухали раскаты грома, на небе вспыхивали и гасли далекие зарницы.

        В задумчивости он приподнял голову и увидел в двухстах метрах впереди себя проблесковые маячки милицейской машины. «Жигули» с синей полосой стояли на обочине, как раз под мачтой освещения. Если бы он оказался внимательнее и не ловил ворон, то заметил опасность издали, в тот момент, когда спуск только начинался. Тогда еще не поздно было погасить фару, развернуться и, начав движение в обратном направлении, в сторону города, поискать объезд, какой-нибудь проселок, по которому легко проскочить мимо патруля. Теперь сворачивать не имело смысла, «жигуль» в два счета догонит его таратайку.

        Марков снизил скорость, стараясь рассмотреть, что там впереди. За рулем «жигуля» милиционер-водитель, рядом с машиной топчется второй мент, долговязый и худой, на плече автомат, в руке полосатый жезл. Дорога пустая, ночью здесь всегда так. Милиционер махнул палкой, Марков тормознул, съехал на обочину, подняв столб пыли, чихнул.

        – Фу ты, господи. П-чаа. А-пчаа.

        Заглушив двигатель, вылез из седла, косо глянул на погоны милиционера. Ого, капитан. И что ему не спится в ночь глухую?

        – Водительские права.

        Не представившись, капитан взял под козырек. Под синюшным светом фонаря его лицо казалось неестественно бледным, как у мертвяка, месяц пролежавшего в морозильной камере морга. Вытащив из брючного кармана документы, Марков протянув капитану вместе с правами и паспорт. Сейчас, когда мент смотрит ксиву, не следует говорить лишнего, лезть с вопросами или замечаниями насчет близкой грозы. Отвечать на вопросы надо односложно и коротко. Его говорок, «аканье» предательски выдаст в нем горожанина, а не жителя забубенного рыбацкого поселка.

        – Детки мои и жинка, – сказал Марков, когда капитан добрался до семейных фотографий. Ударения ставил, где придется. – Ждут папку.

        Костяное лицо милиционера оставалось бесстрастным. Он задержал взгляд на фотографии с детьми. Затем долго рассматривал карточку, вклеенную в паспорт, переводил взгляд на лицо Маркова и снова смотрел в паспорт. Наконец, словно сомневаясь в своем решении, вернул документы. Показал палкой на мотоциклетную коляску.

        – Что в мешках?

        – Рыба сушеная, – Марков поправил косо сидящую кепку. – Хотел в Краснодаре толкнуть. Но покупатели сегодня что-то кислые. Сейчас еду к сестре, может быть, в Тимашевске дело веселей пойдет. Говорят.

        – Выгружай мешки, – не дослушал капитан.

        Откинув кожух, Марков вытащил и поставил на дорогу один мешок, за ним другой. Периферическим зрением он наблюдал за милиционером-водителем. Когда начался шмон мотоцикла, мужик вылез из машины, подошел ближе и встал в пяти шагах от «Урала». Он стоял, широко расставив ноги, отправлял в рот семечки и сплевывал шелуху. Марков развязал тесемку, вытащил из мешка пересохшую рыбку с крупной головой, мелкими и острыми, как шильца, зубами.

        – Бычки, – сказал он, гадая про себя, почему его не отпускают. Похож на человека, ориентировку которого передали по рации? Возможно, капитану просто скучно, хочется убить время. До конца ночного дежурства далеко, а развлечений поблизости никаких. – Бычки с пивом хорошо идут.

        – Вот как? – неизвестно чему удивился хмурый капитан. – Первый раз слышу. Почем твой товар?

        Марков пожал плечами. Он не имел ни малейшего представления о ценах на рыбу, но нутром чувствовал: что-то идет не так. Что-то насторожило капитана, и он уже не отвяжется. Если сунуть денег. Нет, только хуже сделаешь.

        – Цена договорная.

        – Что еще в коляске? – капитан криво усмехнулся. – Ну, что молчишь, рыбак? Язык в море утопил?

        – Язык на месте. Там всякий хлам, инструмент.

        – Доставай все, что есть. Давай вместе посмотрим, каким инструментом ты пользуешься.

        Капитан шагнул к мотоциклу, встал у переднего колеса. Марков наклонился, запустил руку на дно коляски, сдвинул в сторону резиновый коврик. Про себя он отметил, что у милиционера-водителя пистолет в кобуре, застегнутой на перепонку. Мент занят своими семечками. Капитан, хоть и держит автомат за цевье, не успеет быстро поднять ствол и выстрелить, потому что в левой руке полосатая палка. Дорога по-прежнему пуста. Это хорошо. Марков бросил в дорожную пыль набор гаечных ключей в пластмассовой коробке, снова наклонился. Одним движением развернул тряпицу, нащупал рифленую рукоятку пистолета, положил указательный палец на спусковой крючок.

        – Ты что, рыбак, уснул? – в голосе капитана прозвучала металлическая нотка. – Тебе помочь?

        – Сейчас, сейчас.

        Марков выпрямился. Капитан, увидев ствол, успел лишь сделать шаг назад, бросил на землю палку. Грохнул выстрел, второй. Капитан выронил автомат, схватился за живот. Водитель успел прикоснуться к кобуре. Пуля, попавшая в правую часть груди, сбила его с ног. Он, падая на спину, ударился головой о багажник машины, семечки разлетелись по ветру. Водила лежал на земле, правой рукой продолжая бороться с тугой застежкой кобуры. Марков, пнув автомат ногой, наклонился над водилой, добил его двумя выстрелами в голову. Вернулся к капитану, скрючившемуся у самой обочины. Мент не стонал, только тихо сосредоточено сопел, не глядя на своего убийцу. Взгляд блуждал по придорожным кустам, по небу. Он видел далекие зарницы, слышал раскаты грома.

        Один за другим грохнули три выстрела. Марков, сунув пистолет под ремень, скатил мотоцикл в канаву, туда же спустил тела милиционеров. Сев за руль «Жигулей», повернул ключ в замке зажигания. Через минуту машина на бешеной скорости мчалась по пустой дороге.

        Глава четвертая

        Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 18 августа.

        Кондиционер не работал второй день, в тесном кабинете подполковника Беляева с окном на солнечную сторону, было душно, как в бане. Майор внешней разведки Валерий Колчин, повесив пиджак на спинку стула, вертел в пальцах карандаш и разглядывал чистый лист блокнота, в котором не сделал ни единой пометки.

        Генерала Антипова с утра вызвали на Старую площадь, где проходило закрытое совещание с участием руководителей внешней разведки и ФСБ. И хорошо, что старика не оказалось на месте. Говорят, последние дни Антипов устраивал разносы подчиненным, но заряд негативной энергии, как всегда, остался нерастраченным. Теперь гроза миновала. А подполковник Беляев, похоже, был озабочен другими делами. И вообще, вправлять мозги подчиненным – не его амплуа. Кроме Колчина и Беляева в кабинете находился старший лейтенант Краснодарского УФСБ Олег Решкин, вызванный в Москву.

        – В Краснодаре подозреваемого содержали в СИЗО, – докладывал Решкин. – В общей камере. Тюремный телеграф. Короче, передать маляву на волю и обратно можно через купленного контролера. Люди, отбившие Маркова, держали с ним связь. Этот кадр все знал наперед. Его дружки успели подготовиться.

        – Сейчас на месте работает ведомственная комиссия, – добавил Беляев. – С кого-нибудь снимут погоны. Нам от этого не легче, черт побери. Да, такие дела, Валера.

        Подполковник всегда одевался броско, и сегодня, пользуясь отсутствием непосредственного начальника, не любившего, когда подчиненные распускают перья, перещеголял самого себя. На нем был клетчатый пиджак, розовая рубашка и галстук с абстрактным рисунком а-ля свободная Африка. Намазанная бриолином прядь волос прикрывала пробивающуюся лысину.

        – «Девятку», на которой смылись преступники, нашли на пустыре, в салоне обгоревший труп, – Беляев беспокойно крутился в кресле. – Назначили все экспертизы, но ясно, что это не Марков. Покойник на полголовы ниже ростом. Служебная собака след не взяла. И еще. Правда, это происшествие к нам не относится. Той же ночью в двадцати километрах от города убиты два милиционера из ДПС. В канаве, где утром обнаружили трупы, оказался еще и мотоцикл «Урал» с коляской, мешки с рыбой. Транспортное средство зарегистрировано на одного старика, умершего восемь лет назад. Пальчики с мотоцикла стерты. У милиционеров забрали оружие, угнали служебный «жигуль».

        Колчин пока плохо понимал, с какой целью его отозвали из отпуска, вытащили из подмосковного санатория, где наклевывался бурной и продолжительный роман с одной интересной женщиной, театральной артисткой. Зачем затянули в этот кабинет и какое отношения имеют к нему подробности побега из автозака некоего Маркова, по оперативным данным тесно связанного с террористами, похитителями людей и торговцами живым товаром.

        – На следующий день машину нашли в пригороде Ростова-на-Дону. Ее утопили в обмелевшем озере, но крыша осталась на поверхности. Есть мнение, что это дело рук Маркова. Но я так не думаю. Представь: подельники организуют побег из автозака. Стрельба, кровь, пожар. И спустя два-три часа Марков выезжает на шоссе на древнем мотоцикле с двумя мешками вонючей рыбы. Слишком рискованно.

        – А, по-моему, все логично, – пожал плечами Валерий Колчин. – Марков воспользовался моментом. Милиционеров летом всегда не хватает, многие в отпусках. За пару часов, прошедшие со времени побега, на стационарные посты успели передать лишь словесное описание подозреваемого. Самое общее. Рост, цвет волос. Его фотографии менты на постах получили в лучшем случае к утру. Убитые сотрудники ДПС, остановив ночного мотоциклиста, были застигнуты врасплох.

        – Не знаю. Мне кажется, что Марков лег на дно в Краснодаре. Менты и чекисты прочешут мелким гребнем весь город. Мы запросили паспортно-визовую службу, ведь он бывал в Европе, получал шенгенскую визу. Время работает на нас, остается ждать. Как твоя рука?

        Беляев перевел взгляд на лейтенанта Решкина.

        – Все зажило как на собаке. Меня мариновали в краснодарской больнице, нашли отдельную палату, даже пижаму дали почти новую. Без дырок. Короче, я в порядке. А что с тем опером, Чекаловым? Когда я выписывался, его держали в реанимации.

        Беляев покашлял в кулак и повертелся на стуле.

        – Умер прошлой ночью. После ранения в живот развился перитонит.

        Решкин, сжав пальцы в кулак, надвое переломил карандаш, помолчал минуту. Беляев выдержал паузу и сказал:

        – Надеюсь, Марковым мы еще встретимся. Когда-нибудь, в лучшие времена. А пока. Появилось другое срочное дело. Знаю, у товарища Колчина сейчас отпуск. Он отдыхал в санатории и все такое. Но ты, Валера, свое позже догуляешь. Выпишем тебе дорогую путевку в санаторий одного столичного банка. И там уж ты пошуруешь с артистками, как говориться, на все деньги.

        Колчин покачал головой: если о твоих отношениях с женщинами становится известно начальству, значит, эти отношения зашли слишком далеко.

        – Тебе придется прокатиться по стране, но не в вагоне СВ, на автомобиле, – сказал Беляев. – Антипов приказал поручить дело тебе лично, хотя наверху возражали.

        Колчин вздохнул: не прошло и полгода, как подошли к сути вопроса. Беляев поднял кверху указательный палец.

        – Хорошо, завтра поговорим с генералом Антиповым, – Колчин не ждал от разговора с генералом ничего хорошего.

        – Завтра тебя уже не будет в Москве. И неприятного разговора тоже не будет. Это единственная хорошая новость, которая у меня есть.

        Колчин давно разучился удивляться командировкам, которые валятся, как кирпичи на голову. И нет от них спасения.

        – Сейчас мы спустимся в подвал, в секретную часть, – сказал Беляев. – Тебя введут в курс дела, дадут подробные инструкции. Затем отправишься домой. Соберешь вещи и отдохнешь. В четыре вечера к тебе на квартиру принесут чемодан с фирменными шмотками и новыми документами. По легенде ты прикинутый бизнесмен, фармацевт. В пять вечера к подъезду подгонят «пятерку» темно-серого цвета.

        – Ничего приличнее не нашли?

        – Какие мы нежные, – усмехнулся Беляев. – А что. Надежная тачка. Ключ найдешь в почтовом ящике. Выедешь из города не позднее завтрашнего утра. Точнее, выедите из города. В поездке тебя будет сопровождать лейтенант Олег Решкин. Его вызвали в центральный аппарат ФСБ отчитаться по краснодарскому делу. Операцию, в которой вы примете участие, Служба внешней разведки проводит совместно с нашими ближними соседями, то есть с ФСБ. Там предложили своего кандидата: вот, Олега Ивановича. Он молодой человек, но имеет внушительный послужной список. Принимал участие в серьезных делах.

        – Лично переправил на тот свет трех опасных террористов, – похвастался Решкин. – Правда, дело было ночью. Возможно, двоих не я уложил. Впрочем, теперь это уже не важно.

        – Награжден медалью, – добавил Беляев. – И вообще компанейский малый. А тебе, Колчин, в дороге будет веселее с добрым попутчиком.

        – Пожалуй, – Колчин перевел взгляд на Решкина. Среднего роста, худощавого телосложения, этот парень не похож на сотрудника авторитетной спецслужбы, на истребителя бандитов. Попутчик. Черт с ним, пусть будет попутчик.

        – Может быть, теперь я могу узнать, что за операция наклевывается?

        – Все подробности в секретной части, – покачал головой Беляев. – Скажу одно: наш агент Максим Сальников вместе с молодой женой уехал в свадебное путешествие и бесследно исчез. Все наши попытки его обнаружить кончились ничем.

        – Сальников исчез? – Колчин почувствовал себя так, будто из-под него выбили стул. – Как это?

        Москва, Симоновская набережная. 19 августа.

        Стоя в ванне перед зеркалом Колчин смывал с лица мыльную пену. В чемодане, который вчерашним вечером доставили сюда, лежали новые документы и вещи, купленные явно не в лавочке «эконом», а в приличном магазине. По легенде Колчин бизнесмен средней руки, занимается закупкой за границей лекарств, значит, надо соответствовать завяленному уровню. В портмоне два отделения набиты долларовыми и рублевыми купюрами. Колчин примерил второй костюм, этот на все случаи жизни, вельветовый пиджак коричневого цвета и темные брюки из хлопка. Он повертелся перед зеркалом и остался доволен самим собой и людьми, которые выбирали эту одежду.

        Время в запасе есть. Он присел на кровать, прикурив сигарету, провел пальцем по полированной поверхности тумбочки. Пыли собралось много. Хорошо бы устроить в квартире уборку, но сейчас не до этого. Будильник не тикал, на тумбочке лежала дамские очки с погнутой душкой и полупустой тюбик помады. Женщина по имени Настя, оставившая эти мелочи, прожила с Валерием Колчиным месяца четыре, не дольше, и пропала из его жизни прошлой весной, как раз перед короткосрочной командировкой в Германию. Что-то между ними не сложилось, не склеилось, хотя еще недавно Колчину казалось, что эта связь перерастет в нечто большее, чем простая любовная интрижка.

        Он запоздало пожалел о своей неудачи, подумал, что человеку его профессии хорошо бы иметь крепкий тыл: жену, детей и все такое прочее. Чтобы кто-то проводил до двери, поцеловал на дорогу и даже всплакнул. И Настя подходящий кандидат. Была. Подобные мысли лезли в голову не часто, но от них трудно было избавиться. Так почему же они расстались? Она ушла, оставив ключи на кухонном столе и захлопнув за собой дверь. И еще забыла этот будильник, очки и помаду. Почему ушла? Поздно искать внятные ответы. Он успокоился на самом простом кондовом объяснении, которое не уязвляло мужские амбиции. Наверное, они с Настей слишком разные люди. Она учительница русского языка и литературы, два года назад окончила институт и, устроившись в одну из московских школ, пока еще не успела разочароваться в своей профессии.

        «Может, никогда и не разочаруется», – со злорадством подумал Колчин. Весь век станет таскать домой тетрадки, забитые самыми дикими ошибками, из жалости ставить тройки вместо двоек и вслух читать своему будущему мужу гениальные отрывки из школьных сочинений на тему «Как я провел прошлое лето». Как она читала сочинения Колчину. А он, сдерживая зевоту, думал о том, что мальчишки старшего класса совершенно не умеют врать, хотя в их возрасте пора бы это дело освоить. Не умеешь врать, тогда пиши правду: «Прошлым летом я имел одну очень классную девчонку, а на следующей неделе еще одну, но та похуже». Почти все, как один, строчат о том, что с мамой собирали в лесу грибы или купались в море. Ну, кто поверит в такую белиберду? Разве что молодая учительница.

        «Тебе что-то не нравится? – Настя отрывала взгляд от тетрадки. – По-моему очень интересно. А ты скучаешь». «Я не скучаю, – лежа на кровати Колчин, чтобы не задремать, чесал грудь. Он только что отгадал кроссворд и чувствовал себя состоявшимся семейным человеком. Оставалось только оставить заявление в загсе. Впрочем, с заявлением всегда успеется, формальности не к спеху. – Эта захватывающая сцена. Ну, про целую корзину белых грибов. Правда, очень увлекательно. Мне никогда так не везло: целая корзина. Только, кажется, что я это уже слышал». «Интересно узнать, от кого слышал?» – Настя поправляла очки. «Ну, от кого-то из твоих учеников. Только у того была цела корзина мухоморов».

        Колчин подумал, учительница на самом деле сексуальная чувственная женщина и совсем не зануда, хотя с юмором проблемы серьезные. Еще Колчин подумал, что иногда, хотя бы совсем редко, надо быть честным перед самим собой. Расстались они вовсе не разных характеров, не из-за этих клятых тупых сочинений, а из-за нового учителя физкультуры. Как же его звали? Настя ненароком проговорилась: «Юра донес мне портфель до самого подъезда». «Ему было не очень тяжело? От чрезмерного напряжения можно грыжу заработать», – Колчин гадал про себя, о ком, собственно, идет речь. Он насторожился, подумал, что слишком плохо знает женщин и слишком часто уезжает в командировки. «Что ты. Он очень сильный. Ведет с мальчишками факультатив по вольной борьбе, поднимает штангу». Да, с юмором у Насти так себе, ниже среднего.

        Колчин раздавил окурок в пепельнице, открыв ящик тумбочки, смахнул в него часы, помаду и очки. К черту эти воспоминания. Чтобы этому физруку кто-нибудь из талантливых учеников сломал шею на факультативе.

        Опустив в карман портмоне, накинул плащ, потому что на улице начал накрапывать дождик. Спустившись вниз, вытащил из почтового ящика ключи от «Жигулей», вышел во двор. Машина не очень старая, даже нет пятен ржавчины. Распахнув дверцу, Колчин заглянул внутрь, решив, что салон основательно провонял бензином, и этот запах еще не скоро исчезнет.

        На Таганской площади Колчин подобрал Олега Решкина. Видимо, лейтенант, поселившийся не в гостинице, а на казенной квартире, приехал на место за час до назначенного срока. Он успел озябнуть и промокнуть под дождем.

        – Не очень-то вы торопитесь, – сказал Решкин, забросив на заднее сидение сумку с вещами. – Я тут совсем задубел. Чуть в ящик не сыграл.

        – А мне сказали, что ты добрый попутчик.

        – Вот как? И что мне полагается делать, раз я такой добрый? – Решкин достал из кармана фляжку коньяка, зачем-то взболтал ее, сделав глоток из горлышка, зажмурился от удовольствия. – Анекдоты травить?

        – Хотя бы не начинать утро с выпивки.

        – Я замерз как собака, пока ждал вас, – ответил Решкин, отвернулся и надолго замолчал.

        Колчин подумал, помощник ему достался не самый веселый, не самый трезвый и самый разговорчивый. Впрочем, может, лучше помолчать и еще раз обдумать ситуацию. Три недели назад в Россию из очередной командировки вернулся агент внешней разведки Максим Иванович Сальников, старый приятель Колчина. Родители Сальникова погибли в автомобильной катастрофе, когда ему еще не исполнилось двенадцати лет. С тех пор все хлопоты по воспитанию подростка взяло на себя его родной дядя, православный священник, в ту пору настоятель одной из московских церквей. Хлопотами батюшки, Максима пристроили в музыкальную школу, он и сейчас сносно играет на скрипке. По окончании школы Сальников понял, что второго Моцарта из него не получится, сколько не старайся. Продолжив учебу на филологическом факультете МГУ, получил диплом с отличием. Какое-то время занимался переводами на русский язык классиков французской литературы. В совершенстве владеет французским и английским, читает и свободно разговаривает на арабском и фарси.

        Вербовочные мероприятия с Сальниковым начали около десяти лет назад. Молодой человек, который в институтские годы придерживался левых взглядов, легко пошел на контакт. Под руководством своего куратора изучил основы нелегальной работы, конспирации, прошел курс обучения в «лесной школе» ФСБ. Поначалу молодого лингвиста использовали как связного, он получил работу в одной подставной фирме, часто выезжал за границу, проводил тайниковые операции, но никого из нелегальной русской резидентуры не знал ни по имени, ни в лицо.

        Семь лет назад Сальников, здесь закончил одногодичный факультет Краснознаменного института имени Андропова, затем вернулся в Париж, нашел на постоянную работу переводчика в одной из консалтинговых фирм, год спустя, переехал в Брюссель, поближе к Штаб-квартире НАТО. За границей, в Брюсселе и Риме, Колчин дважды встречался с Сальниковым, передавая тому посылки из Москвы. Сальникову стали доверять серьезные дела, использовали в как связника с агентами нелегалами. Но руководство считало его перспективным кадром. Вскоре Максима отозвали в Москву, он прошел курс специальной боевой подготовки, принял участие в нескольких серьезных и весьма рискованных операциях на Ближнем Востоке и Афганистане.

        Для души Сальников занимается фотографией. Небольшими тиражами издал альбом «Неизвестная Россия» своих снимков. В основном это картинки природы, фото древних церквей и монашеских скитов, альбом удостоен какой-то второстепенной премии, получил благожелательные отзывы в прессе. В прошлом году Сальников во время отпуска завернул в Петрозаводск и Сыктывкар, он хотел сделать большую серию фотоснимков под условным названием «Русский Север». В Петрозаводске Максим познакомился с искусствоведом музея этнографии Татьяной Гришиной, женщиной двадцати шести лет, разведенной. Кажется, чувства между этими людьми переродились в нечто большее, чем простая интрижка. Под Новый год Гришина переехала в Москву, выменяв прекрасную трехкомнатную квартиру в Петрозаводске на скромную однушку. Неделю назад Максим и Татьяна сыграли свадьбу, Колчин был свидетелем жениха.

        Вместе с молодой женой Сальников выехал в северном направлении на своем джипе «Форд Эксплорер». Оружия при Сальникове не имел, лишь несколько фотокамер, съемных объективов, пару сумок с носильными вещами. Через четыре дня после отъезда племянника дядя Максима Владимир Федорович нашел в почтовом ящике конверт, с вложенной в него аудио кассетой. На пленке голос племянника. Максим сообщал, что его и Татьяну Гришину взяли в заложники неизвестные преступники. Если священник в ближайшие две недели не соберет миллион долларов и не передаст деньги похитителям, Максим и жена умрут мучительной смертью.

        Уже на следующий день Сальников старший перебрался из своей московской квартиры в гостиницу Московской патриархии при Даниловом монастыре. Там же состоялась длительная беседа с доверенным лицом самого Патриарха. Владимир Федорович просил у церкви помощи в розыске Племянника и посредничестве в переговорах с похитителями. На встречи с доверенным лицом Патриарха присутствовал агент СВР, по документам – представитель МИДа. Ему удалось сделать запись разговора. В тот же день кассеты прослушали в Ясенево. В СВР решили во избежание утечки информации и громкого скандала в прессе не привлекать к поискам пропавшего агента ни милицию, ни прокуратуру. Совместно с контрразведкой провести мероприятия по обнаружению и освобождению Максима Сальникова.

        Когда Сальников был в «конторе», он сказал, что собирается прокатиться с ветерком, дать круг по Золотому кольцу. Сделает серию снимков, а там видно будет. Задача Колчина – проехать этим маршрутом. Броский «Форд Эксплорер» не мог раствориться в воздухе. Наверняка найдутся люди, которые запомнили самого Максима, высокого красивого мужчину, и его жену, больше похожую на фотомодель, чем на бывшего экскурсовода провинциального музея.

        Москва, Данилов монастырь. 18 августа.

        Священник Владимир Федорович Сальников уже больше недели проживал в монастырской гостинице, потому что пустой московской квартире не было душевных сил. Каждый день он любовался на храм в честь святых отцов Семи Вселенских Соборов, ежедневно в шесть утра посещал братский молебен, в прошлое воскресенье в храме Святых Отцов присутствовал на божественной Литургии. Он молился за здравие племянника и его жены, ставил свечи перед монастырской святыней – иконой Божьей Матери «Троеручницы», и становилось легче, но душевное умиротворение длилось недолго. Отец Владимир возвращался в гостиницу, в свой аскетичный, напоминающий монашескую келью номер и коротал время за чтением Библии. Постепенно со дна души поднималась серая муть, мысли путались, чтение не давалось, душой вновь овладевала тревога.

        Похитители Максима обещали, что свяжутся с Сальниковым по мобильному телефону еще четвертого дня. Все сроки вышли, но телефон по-прежнему молчал. По приезде в Москву отца Владимира принял священник Протоирей Николай Минаев, на встрече присутствовал работник Министерства иностранных дел, эти люди дали слово по своим каналам оказать Сальникову всю возможную помощь и поддержку в поисках самого близкого человека. На следующий день после встречи с представителем Патриарха, Сальников написал заявление в Федеральную службу безопасности, просил сделать все возможное, чтобы разыскать самого близкого родственника. Несколько раз в гостинице его посещали представители следственных органов, довольно молодые мужчины в гражданских костюмах. Сальников письменно и устно отвечал на все вопросы, передал чекистам аудио кассету, что нашел в конверте. Но дни шли, а благих вестей как не было, так и нет.

        Надо набраться терпения, ждать и молиться. Другого все равно не остается. Вот и сегодня день прошел в молитвах, ожидании чего-то, хорошего или плохого. За окном уже начинали сгущаться сумерки, над городом повисли пепельные облака. Отец Владимир решил, что на вечерний молебен, начинавшейся в пять часов, он не пойдет. Сальников встал со стула, задернул шторы, когда в дверь постучали. Порог номера переступил молодой послушник монастыря, который помогал в гостинице. Одетый в цивильную одежду, молодой человек протянул постояльцу запечатанный конверт из грубой почтовой бумаги. Ни штемпеля, ни обратного адреса, только надпись «Владимиру Федоровичу Сальникову», выполненная то ли на пишущей машинке, то ли на принтере.

        – Кто передал письмо? – спросил Сальников.

        – Этого человека никто не видел. Сегодня на вечернюю Литургию пришло много прихожан. Возможно, кто-то из них зашел в гостиницу, оставил письмо внизу, на конторке.

        – Хорошо, иди, сын мой.

        Чувствуя предательское волнение, Сальников сел к столу, ножницами отрезал от края конверта узкую полоску бумаги. Внутри оказалась сложенная вдовое страничка, вырванная из ученической тетради. Надев очка, Сальников трижды пробежал глазами машинописные строки. «Сегодня в шесть тридцать вечера жду Вас на середине станции Площадь революции. Наденьте цивильный костюм, а не рясу». Ни подписи, ни слова о деньгах. Положив письмо в ящик стола, он несколько минут просидел неподвижно, обдумывая ситуацию. Наконец, набрал номер телефона, услышав знакомый голос подполковника Беляева, дважды навещавшего Сальникова в гостинице. Прочитал письмо и добавил.

        – Похитители назначили мне встречу, ни больше, ни меньше. Как быть?

        – Прежде всего, не волнуйтесь, – голос Беляева был спокоен. – Езжайте на место. Если встреча все же состоится, хотя лично я в этом сильно сомневаюсь, внимательно выслушайте все требования похитителей, постарайтесь запомнить слова и внешность этих людей. В состоянии душевного волнения, сделать это непросто. Но вы попробуйте. Ведите себя просто и естественно. Уверен, что вашей жизни ничего не угрожает. Эти люди хотят еще раз озвучить свои угрозы. Наши люди будут сопровождать вас. И себя они не обнаружат.

        – Вы не дадите мне. Ну, даже не знаю, как это правильно называть. Микрофон или диктофон? Чтобы записать нашу беседу.

        – Об этом не может быть и речи. Первым делом вас обыщут. Понимаете, сколько будет стоить жизнь вашего племянника, если на вас найдут «жучок»? Поэтому никакой аппаратуры. Главное, постарайтесь меньше волноваться и запомнить все, что увидите и услышите. Потребуйте от похитителей подтверждения того, что ваш племянник и его жены в порядке. Фотографии, письмо с проставленной датой.

        – Я понял.

        – Выполняйте все требования этих людей, соглашайтесь на их предложения. Только не сразу. Это может насторожить похитителей. И не пытайтесь связаться со мной, пока не вернетесь в гостиницу. За вами могут следить. Поторопитесь, Владимир Федорович, времени у вас мало.

        Закончив разговор, отец Владимир открыл дверцу шкафа, выбрал коричневый старомодный костюм с широкими лацканами, повязал черный галстук, надел плащ. Вышел из гостиницы, поймав машину, сел на заднее сидение. Через полчаса машина остановилась у Манежной площади. Сальников никуда не спешил, потому что времени в запасе много. Он прогулочным шагом дошел до входа в метро Площадь революции. Время от времени оглядывался назад. Возможно, ему на загривок уже сели оперативники ФСБ, они «ведут» его. Закончился рабочий день, и народу вокруг столько, что определить, есть ли слежка, невозможно. Сальников спустился в метро, сел на свободную скамейку в центре зала и начал беспокойно осматриваться.

        Поезда приходили и уходили. Служащие спешили домой, сновали молодые парочки, подростки и старики, и увидеть в этом человеческом водовороте чей-то внимательный взгляд, обращенный на отца Владимира, задача из разряда неразрешимых. Волнение, владевшее им, ушло, как вода в песок. Сальников был сосредоточен и хмур. Он часто смотрел на циферблат наручных часов. Без четверти семь, а человек, назначивший встречу, так и не появился. Спиной к Сальникову на шаг впереди встала женщина в три обхвата, загородившая спиной весь обзор.

        Сальников беспокойно завертелся, подумав, что за женщиной его не видно, уже хотел привстать, когда проходивший мимо мужчина бросил на скамейку свернутую трубочкой газету. Человек скрылся в толпе. Сальников развернул сегодняшнюю «вечерку», еще пахнувшую типографской краской. Так и есть, внутри газеты листок, на котором от руки печатными буквами написано. «Доезжайте до станции Текстильщики, сделайте пересадку на электричку до Подольска. От станции каждые четверть часа уходит автобус в сторону области. Сойдите на предпоследней остановке. Пойдете по асфальтовой дороге в сторону садоводческого товарищества «Сосновая роща». В левом нижнем углу номер автобуса, обведенный в кружок. Сальников сунул скомканную бумажку в карман.

        – Подольск, – сказал он шепотом. – Подольск.

        Пригороды столицы отец Владимир знал плохо.

        Глава пятая

        Московская область, Подольский район.18 августа.

        Ближе к концу маршрута в автобусе осталось всего четыре пассажира, пара хмельных юношей и какой-то запозднившийся грибник, хмурый, в старом брезентовом плаще с плетеной кошелкой, прикрытой марлей. Дорога шла лесом, изредка, когда машина выезжала на открытое пространство, у самого горизонта светились огоньки какой-то деревни или поселка. И снова начинался лес, густой и темный. Отец Владимир вышел из провонявшего бензином салона вместе с грибником. Остановившись, осмотрелся вокруг, спросил своего попутчика, как добраться до садоводческого товарищества «Сосновая роща». Показывая направление, грибник молча махнул рукой куда-то в сторону, мол, дуй туда, не ошибешься. И, повернувшись, быстро зашагал по дороге вслед за ушедшим автобусом.

        Действительно, за спиной Сальникова, если хорошо присмотреться, угадывалась узкая асфальтовая дорога, на развилке врыты столбики, на них укреплен жестяной щит, что-то вроде указателя. На ржавой поверхности можно разобрать буквы, выведенные масляной краской. Итак, до садоводческого товарищества добрых пять километров. «Сосновая роща» где-то там, за лесом. Впрочем, путешествие должно закончиться раньше. Погода разгулялась, гроза, бушевавшая здесь недавно, ушла к Москве, небо очистилось. Сальников шагал по неосвещенной дороге, стараясь не наступать в глубокие лужи, блестевшие в темноте, как нефтяные пятна. Но уже через пару минут промочил кожаные ботинки на тонкой подошве, не приспособленные для прогулок по проселочным дорогам.

        Высоко над головой, светя сигнальными огнями, пролетел пассажирский лайнер, порыв ветра принес заливистый собачий лай. Кажется, хмурый лес, подступавший к дороге с обеих сторон, тихо дышал, как спящий человек. Увидев за спиной свет, отец Владимир вздрогнул от неожиданности, отошел к обочине, остановился. Не сбавляя хода, мимо проскочила, ослепив фарами, темная машина, еще несколько секунд, и она исчезла за поворотом. Потоптавшись на месте, Сальников двинулся дальше. Не прошел и ста метров, как снова увидел свет за спиной. Он встал, прикрыв глаза ладонью. Машина остановилась так близко, что боковое зеркальце едва не задело отца Владимира.

        Человек в темной куртке и кепке, надвинутой на глаза, вылез с переднего сиденья. Быстро подошел к Сальникову, приказав, упереться ладонями крушу автомобиля, расставить ноги и не шевелиться. Унизительный обыск длился минуты три, показавшиеся вечностью. Мужчина встал сбоку, больно наступив ботинком на ногу отца Владимира. Убедившись, что за воротом плаща и пиджака нет специального кармана, в котором можно спрятать оружие или диктофон. Проворными руками расстегнул пуговицы, прошелся по карманам костюма, ощупал предплечья, похлопал по голеням и отступил.

        – Садитесь в машину.

        Распахнул перед Сальниковым заднюю дверцу, мужчина сел впереди. Стекла оказались затемненными. Человек, занявший водительское кресло, разговаривал, не поворачивая назад головы. Сзади Сальников не мог разглядеть даже затылка собеседника, потому что тот поднял высокий воротник куртки.

        – До меня дошел слушок, будто вы общались с ментами. Или.

        – Ни в милицию, ни в ФСБ я не обращался, – ответил Сальников, ожидавший подобного вопроса. – Это не в моих интересах.

        – Допустим.

        – Уверяю вас, вы похитили не того человека, – горячо заговорил отец Владимир. Он старался, чтобы голос звучал твердо, не дрожал от волнения, снова подкатившего к сердцу. – Мой племянник не банковский воротила, не нефтяной магнат. Он всего лишь служащий одной из частных компаний.

        – Ладно, – мужчина повелительно махнул рукой. – Любимое занятие всех русских – прибедняться. Но оставьте лирику нищим.

        – Около месяца назад у меня состоялся разговор с Максимом на эту тему, – Сальников продолжал говорить, прижав руки к груди. – На его счете в одном из московских банков что-то около тридцати пяти тысяч долларов. Но договор с банком составлен таким образом, что получить эти деньги, как сейчас говорят, обналичить, может только мой племянник. Лично он и никто другой. Даже в том случае, если он напишет доверенность на мое имя, адвокат ее заверит, денег мне не дадут. У Максима есть несколько пластиковых карточек. Но на них мизерные суммы, ну, две-три сотни долларов, не больше.

        – Такими деньгами, мы не интересуемся. А как же с вашими накоплениями? Верой и правдой многие годы служить церкви. И остались на склоне лет без гроша в кармане?

        – Я не хочу вводить вас в заблуждение. Я не настоятель большого храма, подворья или монастыря. Я – протоиерей домового храма святого апостола Иоанна Богослова. Этот храм открыт при православной классической гимназии. Открыт для учащихся, и, разумеется, прихожан. Поверьте, что церковь – не рынок, не доходное место. Я живу скромно. Но у меня есть небольшие накопления и я могу занять у друзей некоторую сумму.

        – Сколько реально вы можете заплатить?

        – Тысяч сто пятьдесят, возможно, двести тысяч долларов смогу достать.

        – Вы имеете право обратиться за материальной поддержкой к Московскому Патриархату.

        – Церковь не дает денег на подобные дела. Это вопрос принципиальный и обсуждать его, значит, попусту терять время.

        Молчание длилось долго. По крыше машины стучали капли, слетавшие с веток деревьев. Сальников тер ладонью лоб, испытывая приступ мигрени. Он думал, что, возможно, удастся продать старинные драгоценности покойной матери, серьги с бриллиантами и диадему, выручив за них некоторую сумму. Сколько точно, скажет только ювелир. Еще тысяч двадцать-тридцать долларов он можно получить в качестве банковского кредита. Конечно, с банком возникнут трудности, но найдутся уважаемые люди, которые выступят поручителями при оформлении бумаг. Однако, как ни крутись, это не те деньги, на которые рассчитывают получить похитители.

        Наконец, мужчина сказал:

        – Вы ставите меня в трудное положение. В очень трудное положение, почти безвыходное. Когда вы сможете передать те двести тридцать тысяч?

        – Собрать всю сумму можно через неделю. Однако мне нужно нечто, подтверждающее, что Максим и его жена живы. Я бы мог поговорить с ним по телефону и тогда.

        – Слушайте, вы не ребенок. Разговор исключен. Телефоном можно пользоваться только в крайнем случае.

        – И, тем не менее, мне нужно знать, что Максим жив. Иначе вы не увидите даже этих денег.

        – Хорошо, – неожиданно согласился человек. – Вы получите подтверждение прямо сейчас.

        Не оглядываясь назад, он бросил на сидение пластиковый пакет. Сальников вытащил из него две видео кассеты.

        – На одной из пленок вы увидите Максима его жену живыми и здоровыми. Там проставлена дата и время записи. Другая кассета убедит вас в том, что мы серьезные люди. Вы узнаете, что произойдет с вашим родственником, если вы не выполните наших условий. Как только просмотрите записи, сломайте кассеты, размотайте пленку, порежьте ее ножницами. Затем прогуляйтесь по московским дворам и выбросите все, что осталось от кассет, в мусорный контейнер или утопите в реке.

        – Чего вы хотите?

        – Вы не можете выплатить даже четвертой части выкупа. Поэтому должны кое-что сделать для нас. Услуга за услугу.

        – Что ж, я готов, – поспешил с ответом Сальников.

        Слова сами сорвались с губ, и священник тут же пожалел, что, еще не выслушав предложения, согласился его принять. Но теперь поздно.

        – Тогда слушайте. Вы уже получили в награду от церкви право ношения наперстного креста. На очереди другая награда. Как вы знаете, в конце сентября, за восстановление подворья свой церкви вы будете награждены Святейшим Патриархом правом ношения митры. В тех же числах в Синодальной резиденции Свято-Данилова монастыря пройдет встреча делегации Московского Патриархата и делегации Русской Зарубежной церкви, которую, если верить газетам, возглавит Первоиерарх Высокопреосвещеннейший митрополит Восточно-Американский и Нью-Йоркский. В программе всякие там разговоры-переговоры. Наконец, итоговая пресс-конференция. И большой наплыв иностранных и русских журналистов. Настоящий ажиотаж.

        – Вы очень осведомленный человек, – заметил Сальников.

        – Сведения из открытых источников, здесь нет государственной тайны. Будет множество важных гостей. Члены Священного Синода Русской Православной церкви, архиепископ Берлинский и Германский, председатель комиссии Русской Зарубежной Церкви по переговорам с Московским Патриархатом. Большие шишки, всех не перечесть. Кстати, на этот церковный слет и вас пригласили. Должно состояться ваше выступление на итоговой пресс-конференции. Или я ошибаюсь?

        – Не ошибаетесь, – кивнул Сальников. – Намечаются разные мероприятия, ну, например, паломничество по святым местам, но кульминацией этой богадельни станет эта самая итоговая пресс-конференция. Верующие захотят узнать, чем закончились переговоры, каковы перспективы сближения Русской Зарубежной Церкви с Московским Патриархатом. Собственно, великих сенсаций никто не ждет. Наверняка все ограничится общими словами, заявлениями о большом значении визита делегаций Русской Зарубежной церкви и всякое такое. Короче, ля-ля три рубля. Мне лично все это не очень интересно.

        – Но что вы хотите от меня?

        – На пресс-конференции вы возьмете слово. И в присутствии всех собравшихся борзописцев и телевизионщиков сделаете важное заявление. Смысл его вот в чем: вы налагаете проклятье на русские войска, ведущие несправедливую и жестокую войну в Чечне. Войну, которой не видно конца. Нужные слова сами найдете, не мне вас учить. Все должно прозвучать убедительно, на высокой пафосной ноте.

        – Я всю жизнь отдал служению православной церкви. Я не посмею.

        – Еще как посмеете. И вас никто оттащит от микрофона, не вырубит звук и так далее. Вокруг слишком много журналистов. Да, это будет большой международный скандал, его невозможно будет тихо замять, спустить на тормозах. Ваше выступление будут обсасывать и тиражировать все средства массовой информации, особенно за границей. Русская церковь проклинает своих солдат, раскол в русской церкви и так далее. Кто во что горазд. Какая буря поднимется. Вас наверняка лишат сана и всех церковных наград. Иначе и быть не может. Тем лучше, скандал разгорится с новой силой. Так сказать, начнется вторая серия.

        – Я не смогу.

        – Но это не беда, – перебил мужчина. – Главное, вы спасете жизнь своего племянника и его жены. В противном случае с ними случится то, что вы увидите на второй видеопленке. Даже хуже. Страшная мучительная смерть. Очень долгая и кровавая. У Максима и его телки не останется ни одной целой кости. Он будет просить о смерти, как об избавлении. Но придется подождать. Ну, как вам мое предложение? Всего пять минут говорильни в обмен на две человеческие жизни?

        Сальников долго молчал, покусывал губу.

        – Хорошо, – наконец сказал он. – Я сделаю это.

        – Вы умный волевой человек. Свяжусь с вами дней через десять, – сказал мужчина. – Там в пакете вместе с кассетами мобильный телефон, оформленный на подставное лицо. Всегда держите его при себе, позвоню при случае. Если поспешите, вы успеете на последний автобус, который идет к станции. Кстати, мы должны как-то обращаться друг к другу. Можете называть меня Юрием.

        Через минуту Сальников снова оказался один на пустой дороге. Машина с номером, забрызганном грязью, скрылась из вида. Он медленно зашагал обратно к остановке, помахивая пакетом с видеокассетами. Над макушками елей повис узкий серп луны.

        Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 22 августа.

        В кинозале на тридцать мест выключили верхний свет. Техники выкатили стоявший на тумбе проекционный телевизор и ушли. Генерал Антипов и подполковник Беляев, устроившись на мягких креслах в первом ряду, готовясь к просмотру, как по команде расстегнули пиджаки.

        – Видеозаписи сделаны на полупрофессиональную камеру, затем переписаны на бытовые кассеты, – пояснил Беляев. – При перезаписи у преступников возникли какие-то проблемы технического характера. В некоторых местах изображение прописалось плохо или вовсе не прописалось. Запись аналоговая, не цифровая. Поэтому различные спецэффекты, кровь и все такое, исключены. Эксперты подтвердили подлинность пленки. Теперь мы знаем, что Максим Сальников жив.

        – Каким-то образом Сальников вошел в контакт с похитителями? – спросил Антипов. – С кем? Когда? Содержание разговора? Личность злоумышленника?

        – Сотрудники службы наружного наблюдения потеряли отца Владимира в метро в час пик, когда он пересаживался на Кольцевую линию. Народу вокруг – из пушки не прошибешь. Поэтому мы знаем о контакте только со слов самого отца Владимира. Тем же вечером, он встретился с неизвестным человеком, назвавшим себя Юрием, в Подольском районе. Вернулся в гостиницу при Даниловом монастыре по ту сторону ночи. Утром я навестил его, попросил принести в номер видеомагнитофон, мы вместе просмотрели записи. Сальников рассказал о встрече с похитителем племянника. Подробности в моем рапорте.

        – Понятно. Что от Колчина?

        – Пока никаких результатов, – ответил Беляев. – Но мы не надеялись на быстрый успех. Еще в Москве Сальников говорил, что первую остановку хочет сделать в одной из гостинец города Владимира. Есть запись в регистрационной книге. Колчин передал, что Сальникова и Татьяну там хорошо запомнили. Они провели в городе двое суток. Максим много фотографировал, Татьяна сопровождала его. Обедали в одном из центральных ресторанов. Там Сальникова тоже запомнили: видный мужик с красивой подружкой. Рассчитавшись за постой, выехали из гостиницы. Но мы знаем пункт следующей остановки Сальникова – это Нижний Новгород. Сегодня спутники будут там.

        – М-да, не густо, – генерал покачал головой. – А как там Решкин?

        – Колчин сказал, что работе он не очень мешает. Наших путешественников сопровождают три опытных оперативника, едут следом за ними, выполняют все поручения, чтобы Колчин не тратил время на ерунду. И, само собой, обеспечивают силовое прикрытие. В Нижнем наши опера поселятся в разных гостиницах «Октябрьская» и «На Ильинке». В случае необходимости эти люди будут рядом с ним.

        Антипов достал очки и протер стекла платком. Беляев поднялся, вставил кассету в видеомагнитофон. Взяв пульт, сел на прежнее место, нажал кнопку «пуск». На экране появилась серая рябь, пошли горизонтальные полосы, из динамиков донеслось змеиное шипение. Наконец в кадре появился Максим Сальников, он сидел на венском стуле с гнутой деревянной спинкой. Слегка подавшись вперед, положил запястья, скованные наручниками, на колени. В правом нижнем углу экрана можно разглядеть дату съемки и время, семь вечера, запись сделана пятнадцатого августа. На Сальникове черный свитер и неопределенного цвета мятые штаны.

        Снимали в темном помещении, в подвале или погребе. Горела тусклая лампочка, подсветка, установленная на камере, оказалась слишком слабой. Видимо аккумулятор дохлый. Поэтому лицо казалось совсем желтым, будто Сальников только что выписался из инфекционной больницы, где врачи долго боролись за его жизнь. Под левым глазом расплылся овал синяка. На скуле ссадина, а нос распух, сделался сизым и повис, как у старого пьяницы.

        – Мне очень жаль, что я втравил Татьяну, а теперь и тебя, дядя, в это сомнительное приключение, – Максим говорил медленно, с усилием подыскивая нужные слова. – Но, думаю, плохое рано или поздно кончается. Как говориться, и это пройдет.

        По экрану пошли волнистые зигзаги, голос пропал.

        – Эта часть записи оказалась утерянной, – пояснил Беляев. – Кусок вырезанной ленты – бракованный. Обратите внимание, как он говорит, едва языком шевелит. Зрачки глаз сужены, радужка блестит, усиленно потовыделение. Вялый и сонный. Максиму, видимо, колют лошадиные дозы транквилизаторов или наркоту.

        Изображение снова появилось. Максим продолжал говорить. На заднем плане у кирпичной стены сидела женщина, одетая в голубое платье и серую кофту. Женщину можно было назвать миловидной, даже красивой, если бы не темно землистый цвет кожи и не синяк в пол-лица. Стальных браслетов на руках нет, но левая нога прикована длинной цепью к торчащему из стены кольцу. Женщина сидела не двигаясь, опустив взгляд.

        – Я очень устал за последние дни, – Сальников поднял скованные руки и вытер испарину, выступившую на лбу. – Но, дядя, теперь, ты знаешь, как нас отсюда вытащить. Расплатись с этими людьми, собери деньги.

        Изображение снова поплыло. Пару минут Антипов сидел, глядя в серый экран, нетерпеливо хлопая себя по колену. Беляев только вздыхал, мол, не все под силу нашим технарям. Но вот динамики зашипели, изображения по-прежнему не было, но появился голос Максима.

        – Крепко обнимаю. И очень на тебя рассчитываю. Но, если больше не встретимся, прости за все. И не горюй.

        – На том утерянном куске пленки что-то важное, – сказал Антипов.

        – Все могло ограничиться просьбами и мольбами о спасении.

        Беляев вставил в видеомагнитофон вторую кассету, экран телевизора засветился. Похоже, снимали все в том же подвале, где сейчас держат Сальникова с Татьяной, только на этот раз освещение ярче. Возле деревянного столба стоял голый по пояс мужчина со связанными за спиной руками и ртом, заклеенным полосками пластыря. На вид лет сорок с гаком, худой и жилистый, лицо и руки по локти дочерна загорелые, а грудь бледная, как простыня. Пегие, давно не знавшие мыла волосы, всклокочены, кажется, они встали дыбом от страха. Глазами, вылезшими из орбит, человек пялился в камеру, мотал головой из стороны в сторону и мычал.

        В кадре появилась спина другого человека, одетого в черный кожаный жилет на голое тело, на уровне пояса завязки фартука, на голове то ли черный вязаный чулок, то ли шапочка по самую шею. Палач, не произнеся ни звука, наотмашь ударил пленника кулаком, с зажатым в нем вентилем от пожарного крана. Отошел в сторону и снова ударил, на этот раз снизу вверх, под нижнюю челюсть. Жертва замычала громче. Из щеки, рассеченной поперек, глубоко, до самых зубов, потекла кровь. Челюсть съехала на бок, деформировалась. По экрану пошли полосы.

        – Человека медленно убивают перед объективом камеры, – сказал Беляев. – Снято для устрашения отца Владимира. Жертву выбрали случайно. Возможно, он какой-нибудь приезжий строитель, сезонный рабочий или просто бродяжка.

        По экрану снова пошли полосы. Появилось изображение, но тусклое. Антипов наклонился вперед, стараясь разглядеть, что происходит в кадре. Палач хлестал свою жертву цепью поперек торса, оставляя на груди и животе кровавые отметины. К концу цепи прикрепили грузило, по виду килограммовую гирьку. Человек захлебывался слизью, сочащейся из носа, но не терял сознания. Палач намотал цепь на кисть руки, отвел плечо назад, и ударил, как молотом, кулаком в грудь. Кажется, этот чудовищный по силе удар должен выбить из тела душу. Голова пленника дернулась, он повис на ремнях. На объектив попала капелька крови. В следующую секунду беднягу окатили холодной водой из ведра. Он пришел в себя и замычал, как корова на бойне.

        Кровь, смешанная с водой, стекали под решетку в бетонном полу. Палач не терял времени, вытащил из-за пояса отвертку и от пояса нанес жертве удар в живот. И снова полосы и рябь по экрану. Когда изображение появилось вновь, жертву было трудно узнать. Левый глаз вытек, тело превратились в месиво из мяса и кожи. Человек висел на ремнях, не подавая признаков жизни, палача в кадре не было. Развязка истории уже наступила. Мужчина скончался от большой кровопотери, когда с него спустили брюки и оскопили. Беляев нажал кнопку «стоп».

        – Там дальше покажут женщину, – сказал он. – Ну, в сравнении с этим горемыкой ей досталась легкая смерть. Ей вскроют живот от ребер до лобка. А потом перережут горло. Будете смотреть?

        Антипов хмурился и дымил сигаретой, стряхивая пепел в бумажный кулек.

        – Ты что, думаешь, я таких видов не видел? Щадишь мои нервы?

        – Никак нет. Толку от этого просмотра никакого. Рот жертвы забит тряпкой и заклеен. Палач не сказал ни слова во время казни, не издал ни звука. На голых руках нет татуировок, характерных родимых пятен или шрамов. Ни малейшей зацепки, которая бы помогла идентифицировать личность.

        Глава шестая

        Нижний Новгород. 20 августа.

        Телефонный звонок заставил Колчина открыть глаза. Сев на кровати, он протянул руку и снял трубку.

        – Привет, Валера, не разбудил? – голос подполковник Беляева оказался бодрым. – Нет? Как дела?

        – Я отправил вам зашифрованное донесение, – ответил Колчин. – Уже должно дойти. Успехи у нас скромные. Честно говоря, никаких успехов. Но к вечеру, возможно, что-то будет. Сейчас хочу сходить в местное туристическое агентство. Возможно, Максим заглядывал туда.

        – Понятно, – ответил Беляев. – Если появится хоть какая-то зацепка, звони в любое время.

        Вскоре Колчин шагал по пустым улицам, на ходу размышляя о делах, которые сулит новый день. Остановившись возле старого здания купеческой постройки, Колчин подергал ручку двери. И тут только догадался взглянуть на листок с расписанием работы агентства, пришпиленный к двери конторскими кнопками. Ого, поздно они просыпаются. Эта лавочка начинает работу только в десять утра. Значит, до открытия почти полтора часа. Возвращаться в гостиницу нет смысла. Колчин пересек сквер, сел на край скамейки и прикурил сигарету. На работу спешил служивый люд. Какой-то нетрезвый мужик, одетый в приличный серый костюм и хорошие туфли, уселся на возле тротуара на бордюрный камень. Время от времени он прикладывался к горлышку пивной бутылки и что-то бормотал себе под нос. Пиво подходила к концу, когда у тротуара тормознул милицейский бобик. Из кабины вылезли водитель и здоровенный сержант. Сдвинув фуражку на затылок, сержант, не говоря ни слова, сграбастал мужчину за ворот пиджака. Бутылка полетела на асфальт и разбилась.

        – На прошлой неделе меня уже забирали, – заорал мужчина. – Вышел от вас без лопатника. Даже карманных денег не оставили. Не пойду. Убери лапы.

        – Заткнись, тварь. Шевели поршнями.

        – Люди, что происходит.

        Сопротивление было подавлено в зародыше. Сержант отвесил мужчине тяжелую затрещину. Водила открыл заднюю дверь. Пьяного на глазах прохожих запихнули в машину. «Уазик» тронулся с места и скрылся за поворотом.

        Колчин, хмыкнув, раздавил подметкой окурок и вернулся к своим мыслям. Накануне удалось выяснить, что Сальников проживал в этой же гостинице, видимо, вычитал в буклете, которые пачками пылятся в холле на первом этаже, что отель – самое уютное гнездышко для усталых путников и всех влюбленных. И купился на лабуду. На вкус Колчина уюта гостинице немногим больше, чем в ночлежке для бродяжек. Судя по записям в книге регистраций, провел в двухместном полулюксе всего две ночи. Утром вместе со своей женщиной съехал неизвестно куда.

        В других городских гостиницах человек с такой фамилией не зарегистрирован. Морги, где ждали опознания криминальные трупы, больницы, куда могли бы доставить пострадавших в бессознательном состоянии, – проверены. Дорожных происшествий, где бы засветился «Форд Эксплорер» изумрудного цвета с иностранным номером, не случалось ни в городе, ни в области. Правда, удалось найти гостиничную уборщицу, слишком любопытную и памятливую, славившуюся феноменальным слухом и к тому же не избалованную деньгами. Просто из любви к живому художественному слову, не помышляя о чаевых, она в лицах очень образно пересказала ссору между парочкой, мужчиной и женщиной. Ссору якобы случайно услышанную в тот момент, когда тетя Маруся чистила плевательницу, стоявшую возле приоткрытой двери в семьсот десятый номер.

        Мужчина был явно не в настроении, а женщина, спорившая с ним, тоже не хотела уступать. «Но ведь мы даже не успели посмотреть город, я никогда не была здесь, – в голосе женщины слышалась нотка обиды. – И для тебя работы непочатый край. Сфотографируй Нижегородский кремль, здание музыкального музея, театра, Дом фольклора». «Темы, которые ты предлагаешь – дешевка низшей пробы. Они годятся для настенных календариков или путеводителей, – мужчина повысил голос. – Мне нужно нечто иное. Русская провинция в ее первозданном виде. Простые люди, галерея портретов. Вот это будет в точку». Дальше тетя Маруся поняла разговор плохо, дверь в номер захлопнули перед самым ее носом, спасибо не прищемили. Постояльцы еще долго вяло переругивались и спорили.

        «Может быть, в разговоре они упоминали какое-то имя или название? – чтобы оживить угасающую память уборщицы, Колчин достал бумажник, расстегнул клапан и пошелестел купюрами. – Имя. Ну, вспомнили?». Не отрывая взгляда от роскошного портмоне, тетя Маруся облизнусь. «Не называли они имен, – уборщица хорошо понимала, что честность когда-нибудь доведет ее до нищеты, точнее, уже довела, но солгать все равно не смогла. – Правда. Я уж не знаю, название это или что другое. Тот мужик несколько раз повторил слова „волжские дали“. Есть такие шоколадные конфеты, я как-то пробовала. Вкусные. Поэтому и запомнила».

        «Вот вам, на конфеты», – Колчин отслюнявил пару купюр и показал уборщице, пораженной в самое сердце щедростью гостя, фотографии Сальникова и его жены. «Они самые, – кивнула любопытная баба, запихивая деньги в лифчик. – Она такая складная, вся из себя, фигуристая. Другой мужик с такой девчонкой в номере закроется и неделю не выходит. А у этого голова забита черт знает чем. Фотографии. Тьфу, да пропади они пропадом».

        Следующий час Колчин провел в своем номере, заперевшись изнутри, включив портативный компьютер, он выяснил, что словосочетание «волжские дали» понравилось не только кондитерам, выпускающим одноименные конфеты. В городе и области мирно уживались два ресторана с таким названием, летнее кафе, чебуречная, комбинат бытовых услуг и дом отдыха, расположенный примерно в тридцати километрах от центра. Заезды отдыхающих по пятницам, отъезд в воскресенье. Но все желающие могут на месте купить путевки в местном туристическом агентстве и провести в прекрасном четырехэтажном здании со всеми удобствами весь остаток лета и осень.

        Возможно, уборщица ослышалась. Но проверить эти «Дали» все-таки нужно, а тридцать километров для бешенного пса не крюк. Он отправил в Москву короткое донесение и закрыл компьютер. Сегодня же Колчин выедет на место, а там разберется.

        Не дождавшись, когда откроется туристическое агентство, Колчин поднялся с лавочки и, спросив дорогу у какого-то смурного деда, направил стопы к ближайшему вытрезвителю. Оказалось, до бастиона трезвости всего-то пять минут ходьбы.

        Вытрезвитель помещался в двухэтажном здании еще купеческой постройки, отгороженный от мира бетонным забором, вдоль которого росли чахлые деревца. Ворота распахнуты настежь, на дворе милицейский «уазик «, напоминающий мятую консервную банку на колесах. Поднявшись на три ступеньки крыльца, Колчин нажал кнопку звонка, через секунду лязгнул замок. Толкнув железную дверь, Колчин оказался в узком коридоре, который заканчивался в помещении дежурной части. За деревянной стойкой, сидел моложавый лейтенант. Еще один милиционер, немолодой сержант, пристроился на диване возле зарешеченного окна и, позевывая в литой кулак, переворачивал страницы засаленной книжки.

        – Я по поводу одного своего знакомого. Приехал из Москвы в отпуск, моя фамилия Колчин.

        – А я Александр Горобцов, – усмехнулся лейтенант. – Всегда рады гостям.

        Колчин положил на стойку паспорт. Лейтенант углубился в изучение документа. Милиционер снял фуражку и снизу вверх настороженно посмотрел на посетителя, видимо заподозрив его в либеральном отношении к пьяницам. Колчин добродушно улыбнулся.

        – У меня приятель дней десять назад останавливался в той же гостинице, где сейчас живу я. Мы договорились вместе порыбачить. Я привез снасти и все остальное. А мой друг съехал неизвестно куда. Теперь не знаю, где его искать. У меня возникла шальная мысль: не воспользовался ли он услугами вашего заведения.

        Колчин достал фотографию Сальникова в обнимку с Таней.

        – Вам не доводилось видеть этого человека?

        – Не могу же я запомнить в лицо каждого ханыгу, – лейтенант внимательно, щуря глаза, смотрел на фотографию. – В мою смену такого не было. А женских вытрезвителей в городе вообще нет. Пьяные бабы проводят ночь в обезьянниках изоляторов временного содержания. Это, конечно не отель. Но все лучше, чем быть изнасилованной и убитой на улице.

        – Может быть, посмотрите в журнале, а? Не в службу, а в дружбу. Моего друга зовут Максим Сальников.

        – Это можно. Пожалуйста, хоть сами посмотрите.

        Сменив гнев на милость, лейтенант положил на стойку журнал регистраций. Колчин, перевернул несколько страниц, пробежал взглядом по строчкам, поблагодарил Горбцова за любезность и вернул журнал.

        – Ваш друг любил выпить?

        – Только легкое пиво. Но это наше гостеприимство, хлебосольство. Не удивлюсь, если Максим Сальников после обильного застолья проснулся в вытрезвителе. Я по специальности фармацевт, знаю, как водка действует на людей, не готовых к возлияниям.

        – Да, да, – кивнул лейтенант. – В милицию заявление подавали? Ну, об исчезновении человека?

        – Такое заявление не примут. Факт исчезновения не доказан.

        – Вы правы. Летом исчезает слишком много людей. А потом они чудесным образом находятся. Живыми и здоровыми.

        Колчин вернулся в номер, вытащил из сумки мобильный телефон со встроенным скремблером, защищавшим от прослушки, набрал номер одного из оперов, помогавшим ему в Нижнем Новгороде.

        – Володя, есть поручение, – сказал он. – Мы с Решкиным отправляемся в дом отдыха «Волжские дали», примерно в тридцати километрах от города. Вернемся завтра к вечеру, часам к шести. До этого времени мне нужно все знать о дежурном смены местного вытрезвителя лейтенанте Александре Горобцове.

        Колчин назвал адрес трезвяка.

        – Что именно вас интересует?

        – Все, абсолютно все. Семейное положение, где живет, как с деньгами, есть ли любовница, долги, играет ли в карты. Ну, ты понимаешь. Постарайся выяснить, что за порядки в этом вытрезвителе. А именно: были случаи исчезновения людей, которые воспользовались услугами борцов за трезвость. Работа большая, подключи своих парней, и не жалей казенных денег на взятки. И еще. Следует проверить, не продавался ли за последние десять дней на автомобильном рынке «Форд Эксплорер» Сальникова.

        – Что, появился след?

        – Пока только предположение. Очень зыбкое.

        До дома отдыха «Волжские дали» езды всего ничего. Колчин, сверяясь с картой, быстро нашел дорогу. На заднем сидении разметался Решкин, он спал как ребенок, причмокивая губами и пуская слюну. Когда «жигуль» въезжал в ворота, Олег неожиданно словно по команде проснулся.

        Прекрасным зданием со всеми удобствами оказалась невзрачная кирпичная коробка, сложенная торопливыми шабашниками и обнесенная деревянным забором. К основному корпусу пристроили стекляшку столовой, напоминающей аквариум с немытыми стенками. Оставив машину на пустой стоянке, спутники вошли в пустой холл, остановились перед стойкой администрации, заполнили регистрационные карточки. И долго ждали появления, как значилось на табличке, старшего администратора Лидии Петровны Скоковой. Наконец пришла женщина средних лет с золотой мушкой на щеке, приклеенными ресницами и такой высокой прической, будто волосы она все утро взбивала миксером. Если администратор и удивилась, что в «Волжские дали» в будний день пожаловали два хорошо одетых мужчины из самой Москвы, то виду не подала.

        – Нам, пожалуйста, один двухместный номер, – сказал Колчин. – Желательно с видом на Волгу.

        – Один на двоих? – женщина, сморгнув длинными ресницами, посмотрела на Колчина поверх очков. – Сейчас у нас есть одноместные номера, разница в цене мизерная. Сущие копейки. Кроме того, в двухместных номерах нет вида на реку. По ту сторону только забор и поляна, заросшая лопухами. Первобытный пейзаж.

        – Сойдет и поляна, – не сдался Колчин. – Нам нужен именно двухместный номер. Понимаете?

        Администратор на секунду глубоко задумалась. Наконец ее озарило.

        – А, теперь, кажется, понимаю.

        Скокова обвела внимательным взглядом Колчина и его спутника, многозначительно улыбнулась, давая понять, что она человек широких либеральных взглядов и к однополой любви относится терпимо.

        – Наверное, гости из Москвы у вас не часто останавливаются? – Колчин положил на стойку паспорта.

        – Из Москвы? Обижаете, – патриотически-настроенная администратор надула губы. – Недавно супружеская пара из столицы останавливалась. Они пришли в тихий восторг.

        – Правда?

        Колчин, вручил Решкину ключ от номера, наказал не ходить в буфет за пивом, а ждать его наверху. Сам наклонился к дорожной сумке, расстегнув «молнию», поставил на стойку флакон духов «Кашарел» в шикарной упаковке.

        – В женской парфюмерии я немного разбираюсь, – сказал он. – Запах этих духов очень изысканный.

        – Это мне?

        Через двадцать минут Колчин узнал все, что даже не мечтал узнать, направляясь сюда. Мужчина по имени Максим Сальников и его жена Татьяна поселились здесь одиннадцать дней назад в единственном номере люкс, заплатив вперед за неделю. Это очень воспитанные люди, умеющие одеваться и достойно держать себя. Мужчина увлекался фотографией, весь вечер он провел на воздухе, вытащил с собой камеру и даже штатив. Темно багровый солнечный шар медленно садился за лесом на том берегу реки, оставляя на мертвой зыби красную дорожку, у воды сидел одинокий рыбак, разложив удочки на рогатках. Клев был так себе. Но Сальникова эта картинка вдохновила. Он вернулся в корпус, когда стемнело, и пребывал в прекрасном настроении, даже на ужин не пошел. Сказал, что сыт еще с обеда.

        Со своей красоткой заперся в номере и, обвешенный фотокамерами, снова появился в холле ни свет, ни заря. Он где-то пропадал до обеда, вернулся уставшим, будто пешком исходил весь дальний лес. Около пяти часов вечера на стойке администратора зазвонил телефон. В доме отдыха всего одна телефонная линия, в номерах телефонов нет. Как правило, постояльцам, если им звонят из города, администрация не разрешает пользоваться служебным аппаратом. Если хочется поболтать, в холле установлены три таксофона. Но тут случай особый, Максим Сальников снимал единственный люкс, поэтому заслуживал особого внимания.

        В тот вечер выпало дежурить Скоковой. Она вежливо поинтересовалась, кто беспокоит постояльца и что ему передать. «Мне он нужен срочно по делу, – мужчина говорил глухим отрывистым голосом. Впечатление такое, будто телефонную мембрану прикрывали носовым платком. – Если вас не затруднит, позовите его. Я подожду сколько надо». Скокова возражать не стала, вылезла из своего закутка, поднялась лифтом на четвертый этаж, постучала в дверь. Сальников, одетый в спортивный костюм, сидел перед столиком, на котором стояла вазочка с печеньем. Скокова, извинившись за беспокойство, передала просьбу звонившего, вместе с постояльцем спустилась вниз.

        Разговор продолжался недолго, минуты две-три. Максим отвечал односложно: «Да, да. Понимаю. Очень странно. Я ни от кого не жду посылку. Может быть, это ошибка? Моя фамилия Сальников. Проверьте еще раз». Когда он положил трубку, лицо оставалось напряженным. Он секунду постоял в раздумье и сказал, что они с подругой должны срочно выехать в город, вернутся сегодня же вечером, в крайнем случае, завтра утром. Ни вечером, ни утром Сальников и Гришина не появились. Их чемоданы с вещами и фотокамеры остались в запертом номере.

        На следующий день позвонил мужчина, который представился референтом какой-то крупной фирмы, где работает Сальников. Передал просьбу бывшего постояльца. Оставленные вещи упаковать в чемодан и оставить в камере хранения дома отдыха, если такая имеется, или в какой-нибудь подсобке. Максима срочно отозвали в Москву для заключения финансового соглашения. Но он обязательно вернется через неделю, в крайнем случае, через две недели.

        – Я записала название фирмы и фамилию референта на отрывном листке. Но бумажка где-то затерялась. Возможно, выбросила уборщица. Фамилия. Кажется, Жуков. А вот название фирмы не вспомню.

        – И где же сейчас вещи?

        – У нас здесь воров нет. Чемоданы и сумка с аппаратурой в кабинете заместителя директора по хозяйственной части. Лежат на антресолях и ждут хозяина.

        Поблагодарив женщину за интересный рассказ, Колчин поднялся в номер, толкнул приоткрытую дверь. Решкин, раздетый до трусов, даже не сняв с кровати покрывало, валялся на боку и сопел в обе дырочки. Открыв окно настежь, Колчин, повесил брюки и пиджак на спинку стула, растянулся на соседний кровати. Подложив ладони под голову, он смотрел в потолок, слушал монотонное сопение соседа и думал, что администратор Скокова права: следовало поселиться в отдельных номерах.

        Глава седьмая

        Нижний Новгород. 22 августа.

        После развода с женой, случившегося около года назад, старший лейтенант Александр Горобцов, не без помощи бывшей супруги Евгении, строивший милиционеру жуткие козни, неудачно разменял общую квартиру. Пережив два гражданских суда, раздел имущества и множество мелких унизительных дрязг и скандалов с бывшей супругой, он оказался в большом минусе. Жена получила прекрасную двухкомнатную квартиру и спустя пару месяцев после развода выскочила замуж за адвоката, совладельца юридической фирмы. А спустя еще три месяца, съехавшись с этим плешивым уродом, переселилась в шикарные хоромы аж в восемь комнат. А несчастный Горобцов очутился в убогом домике на окраине города. Три небольшие комнаты, летняя веранда с прогнившими шаткими полами, за штакетником забора палисадник, заросший диким шиповником и какими-то сорными цветочками, название которых лейтенант не помнил.

        Впрочем, дом, – красивое название для этого курятника. Построенный лет сорок назад из негодного бросового материала, домишко медленно, но верно приходил в упадок, здесь кишели мыши, а стены грыз жучок. Окончательно испортила существование соседская собака, умеющая тявкать часами напролет без перерыва, она не давала спокойно спать ночами. По мере сил Лейтенант привнес в убогое жилище некое подобие уюта. Перевез от бывшей жены кое-какую мебель, купил спальный гарнитур, ковер и огромную вазу богемского стекла.

        К следующей весне Горобцов, попытается начать новую жизнь и выберется из этой помойки. Сделает косметический ремонт, чтобы сбыть дом каким-нибудь лохам, хачикам с центрального рынка, которые гоняются за новгородской пропиской. И возьмет подобающую цену, сам в убытке не останется, даже заработает на этой халабуде. Купит новую квартиру и, когда выпадет свободное время, через знакомых ментов вплотную займется теперешним мужем Евгении, устроит ему лично и его юридической шарашке такую веселую жизнь, что распугает всех клиентов. Эти адвокаты, бумажные твари, перестанут думать о прибылях, поглощенные подсчетами убытков.

        Впрочем, это всего лишь планы на перспективу, планы, писанные вилами по воде.

        А пока Горобцов ишачит в поте лица, устроившись сразу на две работы. Сутки дежурит в вытрезвителе, по окончании смены топает домой и отсыпается. К четырем вечера снова надевал форму и отправляется в офис коммерческой фирмы «Дикая магнолия», разбогатевшей на продажах женского белья и постельных принадлежностей. До одиннадцати ночи, пока не уходила последняя уборщица, он торчит на вахте. На следующий день смена в «Магнолии» начинается ровно в полдень и продолжается до восемнадцати ноль. Этот сумасшедший ритм предельно спрессовывал свободное время милиционера и его частную жизнь. Женщина, с которой Горобцов состоял в интимных отношениях, не выражала восторга оттого, что ее любовник где-то телепается ночами а днем пропадает в своем трезвяке, ей же достаются какие-то жалкие крохи его свободного времени. А плотской любви и вовсе нет. Он вечно уставший, сонный, да и относится к ней по-скотски: отвернется к стене и захрапит.

        Но женские капризы не в счет. Деньги то текли к Горобцову полноводной рекой, то бежали веселым ручейком, – а это главное. Сегодня Горобцов освободился, отдежурив в «Магнолии» по укороченной программе, на час раньше обычного. Он вышел на воздух, остановил какого-то чайника азербайджанца, выехавшего подработать, и назвал свой адрес. Водителю не хотелось переться на другой конец города, гробить машину на разбитых окраинных дорогах, но милиционер, очень приличный на вид и, что удивительно, трезвый в столь поздний час, обещал не обидеть, заплатить вдвое больше обычной таксы. Когда подъехали к частному дому в глухом переулке, освещенным одиноким фонарем, Горобцов даже не подумал выполнить свое обещание.

        – Спасибо за помощь милиции, – сказал он и уже собрался вылезать. Но тут водитель попытался робко напомнил о денежном долге. Горобцов покрыл его матом и добавил:

        – Еще одно слово, чурка долбаная, и ты у меня просидишь в кандее трое суток. Это как минимум. А твои безутешные родственники будут шастать по всему городу и искать тебя, козел, с фонарями. Живого или мертвого. Ясно?

        – Ясно, гражданин начальник, – водитель вжал голову в плечи, будто опасался удара кулаком по макушке.

        – Ты подвез работника милиции, выполнил свой гражданский долг, – сказал Горобцов. – И еще смеешь клянчить у меня, у офицера, какие-то деньги? Ты знаешь, что бывает за такие вещи? И вообще у тебя совесть есть или ты ее съел вместе с дерьмом?

        Лицо водителя вытянулось еще сильнее, ясно, денег не видеть, как своих ушей, а в камеру можно запросто загреметь только потому, что твоя рожа не понравилась милиционеру.

        Закончив воспитательную беседу, Горобцов с чувством исполненного долга вылез из машины. Открыл навесной замок на калитке, прошел палисадник и, поднявшись на крыльцо, протопал по веранде. Попытался зажечь лампочку над дверью, но та почему-то не загоралась. В кромешной тьме он долго не мог попасть ключом в замочную щель, даже с досады пнул дверь ногой. Наконец ключ вошел в скважину, Горобцов очутился в тесной прихожей, повесил на крючок форменный китель и картуз с кокардой. Оставшись в милицейской рубахе грязно серого цвета, испорченной чернильным пятном от вытекшей ручки, присел на табурет, стал стягивать ботинки, разминать натруженные ноги.

        Весь день душу глодала тревога, не отпускавшая и сейчас. Накануне в вытрезвитель явился фармацевт. И показал фотографию Максима Сальникова и Татьяны Гришиной, наводил справки, совал нос не в свое дело. Горобцов, постарался убедить фармацевта, что и духу Сальникова не было в вытрезвителе, даже показал регистрационный журнал. Фармацевт ушел, а душевное беспокойство осталось. Лейтенант сказал себе, что жизнь полна совпадений и странных казусов, а какой-то заезжий аптекарь в его городе никто, просто хрен на ровном месте: ни связей, ни знакомств, поэтому никакого вреда лично Горобцову этот обормот причинить не сможет. И доказать ничего нельзя, даже если этот жалкий поц потратит на свое частное расследование все сбережения, что сделаны на старость.

        Лейтенант влез в вонючие шлепанцы, по коридору прошел на кухню, попил воды из чайного носика. Коридором прошел в гостиную, нашарив ладонью выключатель, врубил свет. И застыл на пороге комнаты. В кресле у окна, положив ноги на журнальный столик, сидел тот самый фармацевт, что накануне приходил в вытрезвитель. Сердце Горобцова екнуло, он открыл рот, поморгал глазами, не зная, что следует говорить в подобных случаях.

        – Вы. Вы как здесь оказались? – лейтенант набрал в грудь побольше воздуха и, не дождавшись ответа, рявкнул. – Немедленно вытряхивайся отсюда. Да я сейчас.

        Он задом шагнул в прихожую, где стоял телефон, но тут за спиной возник какой-то невзрачный тип в кепке. Человек ткнул Горобцова в шею стволом пистолета.

        – Полегче, лейтенант. Подними руки до уровня плеч. Замри. Так и стой.

        Человек, похлопав ладонью по карманам Горобцова, отступил на шаг. Колчин продолжал сидеть в кресле и чему-то нахально улыбаться.

        – Тогда в вытрезвителе ты соврал мне, будто никогда не видел Сальникова, – сказал Колчин. – Теперь я хочу услышать правду.

        – С чего вы взяли, что я вру?

        – Я знаю сто с лишним способов определить, говорит человек правду или лжет, – вежливо ответил Колчин. – Эта процедура занимает всего несколько секунд.

        Лейтенант стоял посередине комнаты, стараясь держаться достойно, сохранять внешнее спокойствие. Он пытался оценить свои шансы. Табельный пистолет сдан в оружейную комнату, в «Магнолии» Горобцов дежурит безоружный, вешая на пояс кобуру, набитую тряпками. Но в доме есть незарегистрированный ствол, в коробке из-под ботинок на антресолях пылится ТТ со снаряженной обоймой. Но как завладеть им, если тебя держать на мушке. Получалось, что положение Горобцова аховое, а шансы добраться до ТТ ничтожны. Кроме того, лейтенант, стоявший в собственной комнате с вытянутыми в стороны руками выглядел глупо, даже комично. Как полоумный физкультурник, собравшийся на ночь глядя сделать гимнастические упражнения.

        – Врущего человека выдают глаза, беспокойные руки? – лейтенант натянуто улыбнулся. – Или что-то еще?

        – С тобой все проще, – Колчин поднялся с кресла, подошел к Горобцову, встав от него на расстоянии шага, заложил руки за спину. – Ты не умеешь убедительно врать, хотя и стараешься. У меня все тот же вопрос: когда, где, при каких обстоятельства ты встретил моего друга?

        – К вашей история я не имею никакого отношения, – Горобцов почувствовал, что к нему возвращается дар речи. – И вашего друга я в глаза не видел. Не знаю, почему вы ко мне.

        Горобцов хотел закончить фразу словом «привязались», но не успел договорить. В следующее мгновение неизвестно откуда вылетел тяжелый кулак и врезался в челюсть. Лейтенант даже не понял, с какой руки бил Колчин. Чудом устояв на ногах, он, взмахнул руками, отступил к платяному шкафу. И вдогонку получил второй удар, куда тяжелее первого. Лейтенант почувствовал, как подметки старых тапочек отрываются от пола. Спиной влетел в бельевой шкаф, выломал дверцы, и завяз где-то в темноте, в груде женского белья, что держала здесь подружка. Горобцов, встав на карачки, на четырех конечностях выполз из шкафа. Теперь он плохо ориентировался в пространстве.

        Чья-то рука стянула с головы женские трусики, купленные на распродаже в «Дикой магнолии». Лейтенант получил под ребра жестким рантом ботинка. Этот удар неожиданно поставил его на ноги. Горобцов метнулся в смежную спальню, но потерял ориентировку, снова наткнулся на чей-то кулак, влепился лицом в ковер, висевший на стене. И получил кулаком в затылок. Подняв руки, лейтенант сжал пальцы, повис на ковре, сорвав его со стены, плюхнулся на пол, и огреб встречный удар в лицо подметкой башмака. Но ему не дали упасть, кто-то схватил Горобцова за шиворот рубашки, вторая пятерня вцепилась в волосы и дернула вверх, как лебедка подъемного крана.

        Что-то тяжелое ударило в живот и плечо. Совершив в воздухе сумасшедший пируэт, Горобцов снес ногами верх стекленной горки, забитой дорогой посудой и ценными вещицами. И снова ему не дали возможности передохнуть на полу хоть несколько коротких секунд. Лейтенанта вновь поставили на ноги, подняв вверх за ремень форменных штанов. И толкнули в грудь с такой нечеловеческой силой, что он, как тяжелый таран, врезался в трухлявую стену, изъеденную жучком, проломил ее, будто перегородка была сбита из гнилого картона, и оказался на полу в спальне. Сверху посыпалась какая-то труха, прошиб запах плесени и гниения. Горобцов успел подумать, что после этого погрома за дом не удастся взять и половину цены, на которую он рассчитывал, даже последний палаточник с рынка не согласиться купить эти жалкие руины. А гостиный гарнитур можно сдать на дрова. Эта мысль сверкнула как молния и исчезла во мраке ночи.

        В следующее мгновение, лейтенанта приподняли и бросили на кровать, ножки которой, затрещав, подломились, надвое разломилась полированная спинка из карельской березы. Люстра закачалась под потолком, слетела с крюка, повиснув на проводах, замигала лампочками. За ноги лейтенанта стянули с испорченной кровати, кто-то засадил кулаком по ребрам, кто-то въехал в ухо. Горобцов не думал о защите, уже не мог даже закрыться предплечьями от ударов, не мог крикнуть, потому что ему не хватало воздуха. Левый глаз заплыл, а правый видел какую-то бессвязную мозаику из предметов и мутных человеческих образов. Жестокий прямой в челюсть, отбросил его к зеркальному трюмо. На лету Горобцов выплюнул пару выбитых зубов, раздавил спиной зеркало, брызнувшее острыми осколками, смахнул огромную вазу богемского стекла.

        Сердце опускалось куда-то в желудок, потом подскакивало и стучало возле самого горла. Горобцов харкнул кровью, решив, что через несколько минут его забьют до смерти, затопчут ногами, сотрут в утиль, в порошок. И спасения нет. Свет в глазах померк, показалось, в правое ухо с разворота, кажется, саданули кувалдой.

        Горобцов пришел в себя через несколько минут, когда на его физиономию полилась струйка холодной воды из графина, воды, которой он изредка поливал засыхающий фикус. Опираясь на руки, лейтенант оттолкнулся ладонями от пола, сел, тихо застонав, осмотрелся по сторонам. По воздуху летал пух, вылезший из разодранной ногтями подушки. Разрушения в доме выглядели совершенно ужасающими. Платяного шкафа, стоявшего в гостиной, как такового больше не существует, его место заняла груда поломанных досок вперемежку с тряпками любовницы. От стеклянной горки чудом сохранилась нижняя часть. Но хуже всего выглядели стены. Два огромных пролома, справа и слева, в которые запросто пройдет лошадь. Второй пролом, в стене между спальней и кухней, вообще неизвестно когда появился. Кажется, Горобцов таранил стену лишь единожды. Впрочем, много он мог просто не помнить.

        Лейтенанта штормило, подкатывала тошнота. Перед глазами расплывались темные круги, при каждом вздохе острая боль прокалывала поврежденные ребра. А в башке творилось что-то невообразимое. Ощущение такое, что голову оторвали, а затем пришили на место. Но не совсем удачно. Мокрая рубашка в кровавых разводах прилипла к телу, а вода все лилась и лилась за шиворот. Грозной тенью нависал какой-то человек, то ли убийца, выдававший себя за фармацевта, то ли его напарник. Сил поднять голову не было. Лейтенант опустил взгляд и почувствовал, как вдоль позвоночника, промчалась стайка муравьев, больших и холодных как лед.

        Пока он был в забытьи, чертов аптекарь разрезал брючный ремень, расстегнул «молнию» и спустил штаны вместе с трусами до самых колен. Рука в хозяйственной перчатке из толстой резины крепко держала Горобцова за пенис, в другой руке аптекарь сжимал нож-бабочку с двойной заточкой. И уже сделал первый пробный надрез на кожице у самого основания члена. Кровь из ранки капала на доски пола.

        – Сальникова и Гришину доставили в вытрезвитель дней десять назад, – выдавил из себя лейтенант. Распухший язык едва шевелился. – Вернее так. После обеда, ближе к вечеру, к нам заехали два оперативника местного ОВД. Они сунули мне пятьсот баксов и сказали, что примерно через час на стоянке гостиницы остановится джип «Форд Эксплорер», из машины вылезет мужчина. Его надо задержать и доставить к нам. Всего-то и дел. И это за такие деньги. Я был дежурным смены. Я был дураком. Вы меня убьете?

        – Все зависит от того, что ты скажешь, – ответил Колчин. – Ты уже убедился, что врать – себе хуже делать. Одно слово лжи, и. Ты знаешь, что случится дальше. Через час на этом месте будет пепелище и обгоревший до неузнаваемости труп, лишенный мужского достоинства.

        – По. Понял, – Горобцов проглотил застрявший в горле комок. – В тот день со мной в вытрезвители находились еще три милиционера, фельдшер и уборщица. И еще водитель экипажа службы доставки. Пожалуйста, уберите нож. И дайте воды. Иначе я не смогу говорить.

        Колчин сложил ножик-бабочку, стянул резиновые перчатки и сунул в дрожащую руку лейтенанта пластиковую бутылку, на дне которой плескалось два глотка ржавой воды.

        – Теперь рассказывай.

        Через полчаса Горобцов лежал в спальне, чутко прислушиваясь к шагам в прихожей. Это фармацевт и его помощник, топая башмаками, неторопливо покидали дом. Горобцов приподнялся, привалившись спиной к матрасу разломанной двуспальной кровати, перевел дух. Голова гудела, как перегревшийся паровой котел, сил не осталось даже на то, чтобы встать, пройти в ванную и прилепить к поцарапанному ножом члену полоску антисептического пластыря. Пока он даже не способен натянуть спущенные штаны.

        Горобцов подумал, что нападение на офицера милиции, причинение ему побоев и порча имущества, – серьезное преступление. И надо бы позвонить куда следует, пока эти твари не ушли далеко. Но тут же отмел эту глупейшую мысль. Он слишком хорошо знал, как действует неповоротливая милицейская машина. Пока примут меры, сообщат на все посты приметы нападавших, пройдет часов десять, не меньше. Преступников и след простынет. А в одну прекрасную ночь Горобцов заживо сгорит в этом курятнике.

        Но дело обернется плохо, даже если бандитов каким-то чудом задержат. Тогда в ходе следствия Горобцову придется объяснить многое, отвечать на вопросы, которые он совсем не хочет слышать. Глядишь, за ходом судебного заседания он будет наблюдать через прутья клетки, установленной в зале. Лучше так: милицию он вызовет часа через два, сообщит, что неизвестные в масках напали на него. Били смертным боем до тех пор, пока Горобцов не сказал, что сбережение, заработанные праведным трудом, хранятся в нише за кухонной полкой. Не очень убедительно, но это лучше, чем правда.

        Шаги удалялись, вот преступники протопали по веранде, но почему-то остановились. Послышались тихие голоса. Лейтенанта передернуло от мысли, что преступники могут передумать и вернуться, решив не оставлять живого свидетеля. Лейтенант, не двигаясь с места, прислушался, кажется, правое ухо слышит куда хуже левого. Вот топот ног на веранде. Несколько глухих ударов. Кажется, с разворота лупят подметкой ботинка по дереву. Точно, бьют по двум столбам, поддерживающим крышу веранды. Удары стихли, но уже через секунду Горобцов вздрогнул он оглушительного грохота. Столбы, прогнившие снизу, не выдержали. Крыша обвалилась, лопнула застекленные рамы, поползла вниз, обрушилась шиферная кровля.

        – Господи, – прошептал Горобцов, чувствуя, что слезы снова наворачиваются на глаза. – Господи.

        Других слов он не мог вспомнить.

        Олег Решкин проснулся оттого, что кто-то потормошил его за плечо. Продрав глаза, он сел на кровати, посмотрел на циферблат часов, лежавших на тумбочке: четверть пятого утра. Свет в номере горит, Колчин, одетый в куртку, вываливает из шкафа вещи на свою кровать и распихивает барахло по дорожным сумкам.

        – Мы уезжаем, – сказал Колчин, не дожидаясь вопроса. – Собирайся.

        – А что, собственно, за спешка? И почему я должен среди ночи. Не жравши.

        Колчин застегнул замки чемодана и «молнии» сумки, присев в кресло возле кровати Решкина, придвинул ближе пепельницу и прикурил сигарету.

        – Я вернулся из города, – он выпустил струйку табачного дыма. – Разведка донесла, что на автомобильном рынке в Чебоксарах засветился «Форд Эксплорер» изумрудного цвета. Редкая машина в этих краях. Номера транзитные, документы оформлены на какого-то Морозова. Что за личность пока не известно.

        Решкин, медленно просыпаясь, потянулся за сигаретой, крутанул колесико зажигалки.

        – У вас, между прочим, между пальцев бурые пятна, – Решкин прищурился. – А на рубашке брызги крови. Вы что, кого-то убили, пока я спал?

        – Рубашку я сейчас сменю, в спешке не заметил, – кивнул Колчин. – А кровь на пальцах. Я немного помял морду дежурному смены того самого вытрезвителя, про который я тебе рассказывал. Короче, собирайся.

        Дорога, умытая дождем, отливала антрацитным блеском. Слева и справа расстелились бескрайние черные поля, на небе занималась серая заря. Солнце, закрытое тяжелыми облаками, еще пряталось за дальней полоской леса, из оврагов поднимался туман.

        – Вы его случайно не замочили того мента? – Решкин зевнул. – А то знаете, как бывает. Раз, раз. И нет человека.

        – Он жив, не волнуйся. А у меня для тебя подарок.

        Колчин выудил из кармана паспорт и удостоверение, не отрывая взгляда от дороги, передал документы Решкину.

        – Это так, на всякий случай. В гостинице и доме отдыха ты уже регистрировался под своим именем. Больше тебе не стоит светиться.

        Решкин включил верхний свет, раскрыл паспорт.

        – Козлов Иван Павлович, – вслух прочитал он. – Козлов Иван. Козлов. М-да, к этому надо еще привыкнуть. Скажите, ничего более благозвучного вы придумать не могли?

        – Какая разница? Главное, чтобы фамилия распространенная.

        Решкин сунул паспорт в карман и начал изучать удостоверение.

        – Санитарный инспектор санитарно-контрольного отдела на железной дороге, – прочитал он. – Валер, слышь. Тебя дома ждет кто-нибудь? Ну, жена или. Или еще кто. Хотя бы кошка или рыбки в аквариуме. У меня вот ничего такого нет.

        – А почему ты спрашиваешь?

        – Ну, это хорошо, когда человека кто-то ждет, кто-то думает о тебе, вспоминает. Мне кажется, так больше шансов вернуться назад живым. Это не пустые сантименты, это верная примета.

        – Никто меня дома не ждет, – покачал головой Колчин. – Ни любовница, ни рыбки в аквариуме. Была у меня одна женщина, учитель. Я думал, что дело идет к свадьбе, но она ушла. Дорогу мне перебежал преподаватель физкультуры из ее школы. Такой хороший, обходительный, моей женщине доносил до дома тяжелый портфель. С детишками борьбой занимается. Аж тошно, какой хороший. Такие, брат, дела.

        – И ты даже не посадил физкультурника в инвалидное кресло?

        – Что бы это изменило? Подобные проблемы не решишь ни ножом, ни кулаком. Наверное, все дело ни в этой женщине, и не в учителе физкультуры. Все дело во мне. Я не смог дать женщине того, чего она хочет.

        – Что, Валера, проблемы по мужской линии? Или с деньгами тогда возникла напряженка? Ты не купил ей шубу, на которую учителка положила глаз?

        – Ты все опошляешь. Потенция, деньги, шуба.

        – Тогда чего же она хотела?

        – Если бы я это знал, – пожал плечами Колчин. – Тогда она была бы не с ним, а со мной.

        – Заведи собаку. Это лучший выход из положения.

        Колчин вспомнил, как пару месяцев назад к нему в гости заявился некто Иван Кузьмич Рябов, ветеринар, сосед со второго этажа. Он притащил на длинном изжеванном поводке серую болонку. Время от времени люди, стремившиеся избавиться от четвероногих питомцев, подбрасывали их в лечебницу при ветеринарной академии. Авось, найдется добрая душа, заберет псину. Рябов постоянно пристраивал бездомных собак, раздавая их знакомым, родственникам, случайным людям, посвящая этому благородному делу все свободное время без остатка. «Добрый кобель, – сказал ветеринар, затащив болонку в прихожую и потрепав ее по грязной морде. – Судя по зубам, не больше полутора лет. Главное, умный, как наш профессор. Знает команды. А уж ласковый. Слов нет. Только ты войдешь в квартиру, а он уже рядом. А в зубах тапочки. Откликается на кличку Жулик. И не капризный. Жрет все, что дашь. Кроме картофельных очисток и ореховой скорлупы».

        «С чего ты решил, что мне нужна собака?» – удивился Колчин. «Каждому человеку нужна собака, – Рябов отстегнул карабинчик поводка. – Не отпускать же ее на улицу. Там дикие псы ее в клочья раздерут». Колчин на минуту задумался. «Я ведь время от времени в командировки езжу, – сказал он. – Кто станет тут с ней заниматься?» «Когда уедешь, оставишь мне, – урезонил Рябов. – У меня своих два кобеля. Разорюсь еще на миску супа. Авось, не обеднею. Чудный экземпляр. Посмотри, какой окрас. А прикус? Мечта, не прикус. Еще сто раз меня благодарить будешь. Ноги целовать. Он все медали возьмет на собачьей выставке». «Ладно, оставляй, – сдался Колчин. – Но с испытательным сроком. Если этот Жулик повадится среди ночи концерты устраивать или. » «Ни-ни, – замахал руками ветеринар. – Таких умных собак с фонарями не найдешь. Главное, Жулик спокоен, как удав. Кстати, с тебя бутылка». И ушел с сознание выполненного гражданского долга.

        Тапочки жулик не приносил, командам не подчинялся. И вообще он оказался собакой тупой и своенравной. Подолгу сидел на подоконнике, заливисто лаял, завидев голубей или прохожих. Не дожидаясь прогулки, справлял нужду то посередине кухни, то в прихожей возле входной двери. Исцарапал когтями кожаный диван, разбил торшер и сбросил со стола электрический чайник, чудом не обварив кипятком ноги нового хозяина. Наверное, Колчин еще долго терпел выходки своего питомца, не желающего привыкать к порядку.

        Но у Жулика появилась новая привычка. Ни свет, ни заря, перед рассветом, он стал забираться под одеяло и кусать Колчина за ляжку. Укусы оказались болезненными. То ли Жулик звал на прогулку, то ли требовал жратвы. Колчин садился на кровати, смотрел на светящиеся стрелки часов: половина четвертого утра. И плелся к холодильнику, клал в миску мясной фарш. Снова ложился. И слышал, как Жулик, утолив голод, начинал тихо выть, исполняя какую-то собачью песню.

        На исходе пятой недели Колчин капитулировал. Надев на собаку поводок, спустился на второй этаж и сдал Жулика ветеринару. «Вот тебе твоя умная собака, – сказал он. – Забирай. Я уже вторую неделю сплю в полглаза. Иначе он мне откусит одну из трех нижних конечностей. А это твоя бутылка. С собакой мы не сумели подружиться». «Эх ты, – покачал головой Рябов. – А я любовался, когда ты с Жуликом во дворе гулял». Он забрал бутылку, дернул за поводок и захлопнул дверь.

        Почему-то именно сейчас Колчин пожалел, что не сумел воспитать собаку, сбагрил ее ветеринару.

        Глава восьмая

        Десятью днями раньше.

        Старший лейтенант Александр Горобцов, заступил на дежурство с опозданием. День предстоял серый и нудный. Скучная работа, принудиловка, которая не обещала ни левых заработков, ни веселья. Будний день, когда борцам за трезвость редко удавалось поймать жирного гуся с толстым лопатником. Под вечер добычей, как правило, становились ханыги, пропившие почти всю наличность еще до встречи с милиционерами.

        До обеда Горобцов коротал время за шахматами. Выбрав в соперники пожилого подслеповатого фельдшера Василия Ивановича Игнатенко, он заперся с ветераном в комнате отдыха и сыграл подряд пять партий, поставив на кон по пять баксов. Но почему-то долго не мог сосредоточиться на игре. Василий Иванович, уже переодевшийся в грязноватый халат и бахилы, как всегда, играл плохо. Но в этот раз легко ловил старлея на зевке и сумел выиграть подряд три партии, что случалось крайне редко. Четвертую партию Горобцов кое-как свел в ничью, а последнюю, сумев сосредоточиться, выиграл. Удача вновь повернулась лицом к старлею, он предложил фельдшеру зарядить три новых партии, надеясь отыграть деньги. Но Василий Иванович наотрез отказался продолжать эту бодягу, хорошо зная, что до вечера может запросто спустить всю зарплату и еще должен останется.

        Сославшись на головную боль и слабость, фельдшер взял выигранные деньги и, сказав, отправляется обедать, скинул халат и поковылял в ближайшую рюмочную. Старлей вернулся в дежурную часть в самом дурном настроении, согнав со своего кресла милиционера водителя, он устроился за столом, принялся разгадывать кроссворд, злился на самого себя, запоздало жалел о проигранных деньгах. Пожалуй, в следующую смену, он сумеет собраться с мыслями и подчистую разделает придурка фельдшера. Отлепится от него, когда выгребет у старого козла всю наличность до последнего рубля. Но сегодня день не Горобцова, одна непруха.

        Началось с того, что утром он поругался с любовницей, за завтраком вскользь заметив, что в Ирине давно тридцатник стукнул, она не пятнадцатилетняя молодуха, чтобы таскать короткие обтягивающие юбки, которые едва закрывают промежность. Баба за словом в карман не полезла, и Горобцов едва сдержался, чтобы не разбить ей в кровь морду. Не допив кофе, поднялся из-за стола, процедив сквозь зубы: «Шалава. Сука чертова».

        Нацепил картуз и, громко хлопнул дверью, пошел в сторону магазина ловить частника, чтобы доехать до работы. Но и здесь старлея ждала неудача. Ни одной свободной тачки. Он опоздал на работу на двадцать минут, прозевал важный телефонный звонок. Позже Горобцов выяснил, что звонили из серьезной фирмы, предлагая денежную халтуру: постоять на вахте в одном из городских ресторанов, где будет проходить деловая встреча местных бизнесменов, плавно переходящая в ужин и массовую попойку со всеми вытекающими. Пока Горобцов нашел концы, созвонился с нужным человеком, халтура уплыла. Среди ментов быстро нашлись другие добровольцы. И вот теперь в шахматы проигрался придурку Игнатенко, который, даже будучи трезвым, смутно представляет себе, как передвигать фигуры по доске.

        Проводив экипаж патрульной машины, которая впервые за день выехала в город, Горобцов хотел полчаса вздремнуть, когда в дверях нарисовались два знакомых опера криминальной милиции местного ОВД. Оба, как всегда, в штатском. Виктор Ануфриев, спортивный мужик со смазливой мордой, какие обычно нравятся бабам, отозвал старлея в темный коридор. Второй опер, Женя Блинов остался в дежурке и, присев на стул у зарешеченного окна, развернул газету. Горобцов редко сталкивался по работе с ментами из ОВД, а Блинова, личность с темным прошлым, старался обходить стороной, об этом типе ходили разные истории. Поговаривали, что Блин на короткой ноге с местными бандитами, выполняет для них деликатные поручения. Разные истории рассказывали. Но Горобцов не собирал сплетен, на чужую болтовню ему плевать с высокой колокольни.

        – Одна просьба, – придушенным голосом сказал Ануфриев, когда убедился, что в полутемном коридоре не трется уборщица. – Услуга будет хорошо оплачена.

        – Что за просьба? – навострил уши старлей, почувствовав, что жизнь дает ему шанс немного заработать и с лихвой наверстать упущенные.

        – Примерно через час с небольшим на стоянке ближней гостиницы остановится джип «Форд Эксплорер», темно зеленый металлик, – ответил Ануфриев. – Из тачки вылезет мужчина, некий Максим Сальников. Экскурсант из Москвы. Его надо задержать и доставить к нам. Всего-то и дел. А потом мы с Блином подъедим и заберем к себе этого кадра.

        – А почему именно к ним доставить. Что мне с ним тут делать.

        – Тоже самое, что ты делаешь со всеми алкашами. Посадишь в отдельную комнату под замок.

        – Почему бы вам самим его не задержать?

        – Балда, мы же о тебе беспокоимся, – усмехнулся Ануфриев. – Если этого перца возьмем мы, ты не заработаешь ни гроша.

        Ануфриев полез в карман пиджака и сунул в ладонь Горобцова деньги. Старлей, пересчитав купюры, удивился. Пять сотен гринов. И это за такую малость: задержать и доставить в трезвяк какого-то хмыря. Господи, да он бы за бесплатно оказал коллегам такую пустяковую услугу. Но сердце неожиданно екнуло в груди, защемило, словно подсказывало, что дело не такое уж простое и самый милый вариант – от него отказаться. На языке вертелся еще десяток вопросов. Горобцов, сосчитав бабки по второму разу, сунул их во внутренний карман кителя. Только спросил:

        – А что это за хрен такой?

        – А тебя есть разница? – вопросом ответил Ануфриев. – Я сам толком не знаю, что он и кто он. – Мне это не нужно, знать подробности. Ну, сделаешь?

        – Вез вопросов, – кивнул Горобцов. Он хотел добавить, что за такие бабки мать родную в трезвяк приведет, но, подумав, решил, что шутка неудачная. – Если ваш клиент не опоздает, можете забрать его через полтора часа.

        – С тобой приятно работать.

        – С тобой тоже приятно, – отозвался старлей.

        Ануфриев изобразил что-то похожее на улыбку, повернулся и, махнув Блинову рукой, умотал через служебный вход. Горобцов, дождавшись, когда после объезда территории вернется патрульная машина, занял переднее сидение и велел водителю службы доставки Диме Косареву ехать к гостинице.

        На автомобильной стоянке они оказались, когда дождь, зарядившие с полудня, немного утих. В будке охраны торчал хорошо знакомый Горобцову пожилой мужик, увидев канареечный «уазик», он поднял шлагбаум, пропуская милиционеров на территорию, отгороженную от внешнего мира бетонными столбами и железной сеткой. Стоянка оказалась полупустой. Не вылезая из машины, Горобцов внимательно осмотрелся по сторонам. Быстро смеркалось, моросил дождь. В лужах плавал отраженный свет фонарей. На улице прохожих не видно, пространство, отделявшее стоянку от гостиницы свободно. И возле подъезда под козырьком ни души, только топчется швейцар в шитой золотом курточке и синих штанах с широкой красной полосой, напоминавшей генеральские лампасы.

        – Хорошо, – сказал Горобцов, отвечая на собственные мысли, и обратился к водителю. – Значит так, сержант. Сейчас должен подъехать джип с московскими номерами. Мы задержим водителя и доставим его к нам. Задача ясна?

        – А что, жирный гусь? – облизнулся Косарев.

        Вместо ответа старлей вложил в огромную и теплую ладонь водилы сто баксов. Мол, суди сам, жирная птичка или так себе и добавил:

        – Если окажет сопротивление или заупрямится, бей прямо в пачку. Как ты умеешь. Выруби этого московского козла с одного удара.

        – Сделаем. За деньги не жалко отбивать кулаки.

        Ждать пришлось полчаса или около того. На территорию стоянки въехал темный джип с московскими номерами. Водитель припарковал машину в дальнем углу стоянки, рядом со стареньким «фордом». Горобцов надел фуражку и потер одна о другую холодные ладони. Клиент на месте, можно начинать. Горобцов уже приоткрыл дверцу, когда с переднего пассажирского сидения джипа вылезла молодая женщина с каштановыми волосами. Стройная фигура, модное платье, какое в провинциальном городе на толкучке не купишь.

        Водитель, повернув голову к старлею, вопросительно посмотрел на него. У Горобцова было всего несколько коротких мгновений, чтобы принять единственно правильное решение. О женщине разговора не было. Он должен был задержать и доставить в трезвяк этого московского хрена. И вдруг эта баба.

        – Черт, мать их так, – вслух сказал Горобцов. – Мне ни слова не сказали об этой сучке.

        Горобцов быстро просчитал все варианты развития событий. Если сейчас отказаться от этой затеи, придется возвращать деньги операм. А ведь сейчас старлей считает каждую копейку, не отказывается даже от мизерного заработка, чтобы выбраться из своей старой лачуги на городской окраине. Нет, так не пойдет. Деньги назад, – это не вариант. Можно задержать мужика, оставив бабу мокнуть под дождем. Нет, это самый никудышный ход. Стерва созвонится с РОВД, сообщит номер «уазика» дежурному, поднимет такую пыль, что долго придется отписываться. И пойдет, и поедет. Короче, жди больших неприятностей. Если уж брать мужика, то вместе с его кралей. И, по большому счету разница не велика, задержать одного московского пижона или прихватить за компанию и его подружку.

        Свидетелей нет, кроме этого черта швейцара, стоявшего на ветру под козырьком парадного подъезда, и подслеповатого мужичка, выписывающего квитанции автолюбителям, оставляющим здесь машины. Но этих типов можно не считать, ни за людей, ни за свидетелей. Проговорись они хоть словом, мгновенно лишаться денежной кормушки при гостинице, вдобавок огребут столько неприятностей, что хватит до конца дней.

        Горобцов принял решение, вытащил из-под сидения фонарь с длинной рукояткой, заменявший дубинку, кивнул водиле.

        – Пошли.

        Они дошагали до джипа, когда Сальников, поставив тачку на сигнализацию, подхватил под локоть Татьяну, и собирался идти к гостинице. Горобцов и Косарев, сто килограммовый амбал, голыми руками гнувший печную кочергу, словно соткались из пелены дождя, преградили парочке. Сальников видел, как блестела бляха блюстителя порядка. Шагнув вперед, старлей предложил гражданам предъявить документы.

        – Слушайте, дождь идет, – ответила Татьяна. – Может быть, пройдемте в холл гостиницы?

        – Документы, пожалуйста. Горобцов посветил в лицо Сальникова фонариком. Затем взял паспорта, перевернул пару страниц и на том проверку документов закончил.

        – Вам придется проехать с нами, – лейтенант, нахмурившись, сунул паспорта во внутренний карман кителя.

        – А что, собственно, происходит? – спросил Сальников.

        – Это обычная проверка в рамках операции «Ураган», которая проводится в городе, – Горобцов показал пальцем на «уазик». – Туда, пожалуйста.

        – Но мы, кажется, только что предъявили вам паспорта, – сказала Татьяна. – Этого не достаточно?

        – Успокойтесь, гражданка. Проверка не отнимет много времени, – Горобцов изобразил на морде что-то похожее на улыбку. – Если к вам нет вопросов по нашей линии, через час привезем вас обратно в гостиницу, – бойко соврал он.

        – Подождите. Я ничего не понимаю. Это в честь чего, проехать? – удивилась Татьяна. – Мы ведь спешим.

        Время приятных разговоров кончилось.

        – В честь того, – ответил водила. – А спешат все.

        Он стоял, сжав пудовые кулаки и скрестив на груди руки, готовый применить силу. Горобцов выключил фонарь, плотно обхватил пальцами его рукоятку, в случае чего, он засветит между глаз этой слишком разговорчивой дамочке. И ее кавалеру добавит. Сальников, кажется, не имел ничего против драки с ментами, но в присутствии молодой жены не рискнул затеять потасовку с блюстителями порядка.

        – Ладно, у них работа такая, прокатимся, – сказал он, обращаясь к Татьяне. – Будем считать, что мы попали в ураган, – он, стараясь настроить жену на миролюбивый лад, положил руку на плечо женщины. – Возможно, мы просто похожи на каких-нибудь. Ну, на гостиничных воришек.

        Через пять минут «уазик» скрылся за забором вытрезвителя. Сальникова и Гришину высадили из грузового отделения машины, провели в так называемую комнату отдыха, временно пустовавшее помещение, заставленное железными койками, покрытыми клеенкой. Здесь запах хлорки перебивал дух человеческих нечистот. Бетонные полы и решетки на заплеванном окне. Из удобств – ржавый рукомойник в углу. Сальников, поняв, что их с Татьяной привезли явно не по адресу, не в РУВД, а в обычный вытрезвитель, впервые забеспокоился.

        – Слушайте, – сказал он старлею. – Что тут вообще происходит? Почему мы здесь?

        Горобцов, собиравшийся выйти в коридор, остановился у раскрытой двери, обернулся назад.

        – Я, кажется, объяснил, что мы проводим городскую операцию «Ураган». Поступил приказ задерживать всех подозрительных граждан для проверки документов.

        – Значит, я совсем отстал от жизни, – усмехнувшись, Сальников покачал головой. – Еще вчера представить себе не мог, что сотрудники вытрезвителей участвуют в общегородских операциях. И почему нас привезли сюда, а не в управление внутренних дел?

        – Здесь вам не Москва, – усмехнулся Горобцов и подумал, что врет складно, даже убедительно. – В операции участвуют сотрудники всех подразделений. Кстати, вам же лучше тут на койке посидеть, чем париться в обезьяннике с бомжами и хачиками. Все камеры нашего РОВД уже переполнены. Задержанных там будут прессовать до утра.

        – Тогда дайте мне позвонить, – попросил Сальников. – Только один звонок. И все прояснится.

        – Не положено звонить. Вернетесь в гостиницу, звоните хоть сутки напролет.

        – Тогда почему.

        Горобцов поморщился и махнул рукой, обрывая Сальникова.

        – Чем меньше вопросов станете задавать, тем скорее выйдете на воздух.

        Лейтенант занял свое место в дежурной части. Опера явились, когда совсем стемнело, старлей сунув в руку Виктора Ануфриева паспорта, отобранные у московских гостей, проводил ментов в комнату отдыха, запер дверь и прилип к дверному глазку. Сердце лейтенанта билось неспокойно, хотелось знать, в какую историю он влип из-за денег.

        Сальников поднялся с железной койки, застеленной клеенкой, шагнул навстречу операм. Видимо, он ждал каких-то вразумительных человеческих объяснений. Вместо этого Ануфриев вытащил из кармана наручники, приказал Сальникову вытянуть руки и сомкнуть их. Но тот не подумал подчиниться. Женщина встала в нескольких шагах от мужа, она растеряно озиралась по сторонам, что-то шептала, словно плохо верила в реальность происходящего. Сальников выставил вперед левое плечо, опустил подбородок. Чуть приподнял правую руку, он был готов влепить кулак в рожу Ануфриева. Кажется, дело могло закончиться кровью.

        – Не надо, Максим, – крикнула женщина. – Прошу тебя, не надо.

        Сальников шагнул в сторону, хотел закрыть жену спиной. Но Блинов оказался быстрее. Он выхватил пушку из подплечной кобуры. Прижал ствол к голове женщины.

        – Только ломанись, тварь, – крикнул опер Сальникову. – Еще одно движение – и твоя подружка сдохнет.

        Сальников застыл на месте, видимо, оценивал свои шансы. Хотел понять, блефует этот незнакомец в штатском или дело настолько серьезно, что он готов нажать на спусковой крючок.

        – Руки, – крикнул Ануфриев. – Вытянул руки, живо.

        – Максим, пожалуйста, Максим, не надо, – по лицу женщины текли слезы. – Пожалуйста. Умоляю.

        – Тебе говорю, руки, – Ануфриев потряс в воздухе наручниками. – Руки вперед. Стоять смирно. Блинов сделал еще полшага вперед, ухватил женщину за волосы. Потянул к себе, намотав на кулак каштановые пряди, и процедил сквозь зубы:

        – Ну, мужик, тебе решать, умрет она или.

        Женщина больше ни о чем не просила. Она только всхлипывала и глотала слезы. Даже в мертвенном свете люминесцентных лап было заметно, как побледнел Сальников. Казалось, он готов броситься на Ануфриева и, повалив его на пол, перегрызть менту горло. Опер был не из робкого десятка, почувствовав опасность, но не отступил ни на сантиметр. Он стол перед Сальниковым, потрясая наручниками, хорошо понимая, что его противнику некуда деваться.

        – Я считаю до трех, – сказал Блинов и большим пальцев взвел курок пушки. – Сам понимаешь, я не промахнусь. Раз. Два.

        Сальников тряхнул головой и вытянул вперед руки. Он понял, что Блинов не шутит. Через пару секунд на его запястьях защелкнулись стальные браслеты. Стоявший в коридоре старлей, перевел дух и, отступив назад, вытер ладонью горячую испарину, выступившую на лбу. Пронесло. Слава Богу, обошлось без крови. Тихо и мирно. Пусть опера делают со своими пленниками что хотят, пусть хоть мозги им вышибут или как. Но только не здесь, только не в вытрезвители. Через три минуты Сальникова и Гришину, закованных в наручники, вывели через служебный вход, затолкали их на заднее сидение «Жигулей», где уже сидели два незнакомых старлею мужчина.

        Машина, рванув с места, исчезла за забором.

        Глава девятая

        На горизонте расцвела утренняя заря. Колчин крутил баранку и думал о том, что поиски Сальникова, возможно, близятся к завершению. Из отдельных эпизодов складывалась общая, пока расплывчатая, канва событий. Инициаторами похищения выступили оперативники, офицеры отдела криминальной милиции местного УВД некие Евгений Блинов и Виктор Ануфриев. Впрочем, милиционеры могли выполнять чей-то заказ, это вернее. Сальников с женой уехали из гостиницы раньше срока. Оперов, сидевших у них на хвосте, такой поворот событий сбил с толку, запутал. Они приготовили другой план, поэтому весь сценарий пришлось менять на ходу.

        Организовать похищение на территории дома отдыха – вариант самый нелепый из тех, что можно придумать. Возня вокруг Сальникова привлечет внимание отдыхающих и персонала. Ждать, когда он закончит отдых и тронется в путь, слишком долго. Возможно, оперов торопил заказчик. Нашелся предлог, чтобы выманить Максима из «Волжских далей»: по телефону один из похитителей, представившись гостиничным администратором, сообщил, будто на имя Сальникова только что поступило заказное письмо с пометкой «срочно» без обратного адреса, надо бы его забрать, иначе конверт может затеряться в ворохе корреспонденции. До города минут езды минут пятьдесят, по самому Нижнему меньше четверти часа, какое-то время Сальников потратит на сборы в дорогу. Короче, время на подготовку у похитителей оставалось достаточно.

        Решили взять Сальникова прямо на автомобильной стоянке или возле гостиничного корпуса под предлогом проверки документов. Но и тут возможен нежелательный поворот событий. Соберутся зеваки, операм придется предъявлять документы, Сальников поднимет шум. Действовали через лейтенанта Горобцова, заступившего на смену в вытрезвителе, этот тип никогда не отказывался от денег, даже если они плохо пахли.

        Дело осложнилось, когда с заднего сидения «Форда» вылезла женщина. У Горобцова было всего несколько секунд на раздумье. Ему говорили, что Сальников приедет один. И вот на тебе. Еще можно было отменить дело, но старлей принял другое решение. Вместе с водителем, они остановили Сальникова и его спутницу, предложив им предъявить документы.

        Вскоре «уазик» въехал на территорию вытрезвителя. Задержанных посадили под замок. Опера явились, когда совсем стемнело, Сальникова и Гришину, закованных в наручники, вывели через служебный вход, затолкали их на заднее сидение «Жигулей». И поминай как звали. Итак, к похищению Сальникова и Гришиной причастны два офицера милиции. Две недели назад они взяли отпуск, чтобы подготовиться к делу. Менты выполняли чей-то заказ. Но жадность губит не только фраеров. Джип исчез с автомобильной стоянки возле гостиницы, а два дня назад появился на автомобильном рынке в Чебоксарах. Информация об этом дошла до Колчина с опозданием, потому что поступила из местного управления ФСБ в Москву на Лубянку, затем была передана в Ясенево. Впрочем, эта задержка ничего не меняла. Джип не мог уйти в одночасье, провинция не Москва, здесь другой счет деньгам. «Форд Эксплорер» получил транзитный номерной знак, тачка оформлена на некоего Геннадия Морозова, прописанного в Саратове. Не исключено, что при ближайшем рассмотрении, Морозовым окажется один из милицейских оперов. Место нахождения Блинова и Ануфриева сейчас устанавливают сотрудники ФСБ. Ни в одной из гостиниц Саранска эти люди не останавливались. Значит, снимают частный дом или квартиру, трутся на автомобильном рынке, приглядывая за джипом.

        Проезжая мимо деревни, Колчин тормознул за околицей, у торговой павильона. В такую рань, как ни странно, жизнь здесь била ключом. На асфальтированном пятачке у палатки стояли три легковых автомобиля и трехосный тягач. Проезжие мужики перекусывали на водительских местах. Решкин зашевелился на заднем сидении, открыл глаза и снова задремал. Колчин вылез из машины, остановившись у палатки, тупо рассматривал харчи и выпивку, выставленную за стеклом. Выбор небогатый. Кое-какие консервы, орешки, пиво и портвейн три семерки. Он наклонился к окошку.

        – Что-нибудь горячее есть?

        – Пироги с картошкой, – женщина в засаленном халате зевнула. – Вкусные.

        Через минуту Колчин оказался на переднем сидении. Развернув вощеную бумагу, надкусил пирог, сделал глоток газировки из банки. Пироги вполне съедобные. Решкин снова заворочался, но так не проснулся, даже почуяв запахи, которые, кажется, должны мертвого разбудить. Колчин механически работал челюстями и морщил лоб. Какое-то воспоминание или образ шевельнулись в душе и пропали, не дав ухватить себя за хвост. Ах, вот оно что.

        Где-то за неделю до своей женитьбы Максим Сальников пригласил встретить утреннюю зорьку с удочкой. Мол, у его тетки большой дом во Владимирской области, там есть небольшая речка, где рыба заглатывает даже голый крючок. Но поездка оказалась неудачной, накануне приезда племянника, тетку вызвали в район на совещание ветеринаров. Ночевали в пустом холодном доме, тетки, уезжая, оставила ключи соседке. На ужин перекусили консервами. Утренний клев оказался паршивым, наловили каких-то головастиков. Не рыба, кошачий корм. Зато в поселке нашли прекрасный ларек, где торговали портвейном, пивом и такими вот пирогами с картошкой. Это, конечно, не уха, но все не на пустом месте. Даже красный портвейн под такую закуску идет неплохо.

        Они постелили на траве, под старой березой, кусок брезента и устроили что-то вроде пикника. «Перед свадьбой наверняка хочешь мальчишник устроить?» – спросил Колчин. «Да как тебе сказать», – Сальников неопределенно пожал плечами. «У меня на примете есть пара кандидаток, которые помогут тебе проститься с холостяцкой жизнью, – стал соблазнять Колчин, махнув стакан красного. – Так сказать, девочки приложат все усилия. Потом будешь долго вспоминать холостяцкую вольницу. Ну, локти кусать и все такое. Но будет поздно, – колотушка в паспорте и колечко на руке». Сальников промолчал, пропуская заманчивое предложение мимо ушей.

        Но Колчин оказался настойчивым. «Посидим в ресторане, – бубнил он. – А потом переместимся на одну приличную хату. На этой квартире начальство иногда устраивает встречи с агентурой, но сейчас ключи у меня. Обстановка – по высшему разряду. Закажем в кабаке чего-нибудь вкусненького. Кстати, там кровать, как аэродром». «Нет, мальчишник не состоится, – наконец ответил Сальников. – У нас с Таней, ну, как бы это сказать. Ну, чтобы ты понял. У нас все очень серьезно. И полное доверие. Не хочется начинать с вранья. А после твоего мальчишника врать долго придется. Язык опухнет». «Как знаешь, – вздохнул Колчин. – Все-таки ты дурак. Мало того, что женишься, так ты еще стариной не хочешь тряхнуть. Помнишь, как мы когда-то. » «Помню, – Сальников поморщился, давая понять, что разговор о женщинах ему давно надоел. – Но больше этого не будет».

        Колчин лишь усмехнулся и кинул бутылку из-под вина в кусты, кажется, в эту минуту он остро позавидовал Сальникову. И удивился этому чувству, потому что никогда не завидовал ни врагам, ни друзьям.

        «Верю, верю, – поморщился Колчин. – Только верится с трудом». «У нас любовь, – сказал Сальников. – Слышал когда-нибудь это слово?» Сейчас вспомнилась та неудачная рыбалка, пироги с картошкой, тот бестолковый разговор.

        Колчин обернулся назад, тронул Решкина за плечо.

        – Перекусишь? Пироги свежие?

        – Отстань, – Решкин поднял воротник куртки и накрыл лицо газетой. – От твоих пирогов воняет машинным маслом.

        Колчин завел двигатель и вырулил на дорогу.

        – Я найду их, – сказал он вслух самому себе. – Обязательно найду.

        – Чего? – зашевелился Решкин. – Чего ты там бухтишь?

        – Я говорю, мы найдем их, – повысил голос Колчин. – Из-под земли достанем, но найдем. Живых.

        – Конечно, – буркнул Решкин. – Давай свои пироги, раз разбудил.

        Чебоксары. 23 августа.

        На автомобильном рынке в будний день народу оказалось немного. Покупатели бродили между рядами подержанных машин, приценивались, заглядывали под капот и шагали дальше. Колчин с Решкиным появились здесь после полудня, заметив «Форд Эксплорер» издали, не стали сокращать дистанцию, для начала поговорили с продавцом внедорожника «Сузуки Витара». Машина Колчину понравилась, он обошел вокруг внедорожника, задал несколько вопросов продавцу, бойкому молодому человеку с аристократической бородкой. Машина оказалась довольно старой, но вид имела вполне товарный: ни царапины, ни ржавого пятна на кузове.

        – Машина маленькая, но на дороге очень шустрая, – оживился продавец. – Здесь нет вибрации от трансмиссии, как у отечественных тачек. А на шоссе она обставит многое иномарки. Тормоза – просто песня. Они хороши на мокрой дороге, на грязи, на сухом асфальте.

        – Не в тормозах дело, – покачал головой Колчин. – Тачка нужна для загородных поездок. Семья большая. Все мы в эту машину не вобьемся.

        – Если сложить заднее сиденье, получится такой багажник, что втисните туда всю семью. И еще останется место для любовницы и собаки.

        – Моя собака и моя любовница в багажниках ездить не привыкли, – на этот раз обиделся Колчин. – Пожалуй, я еще погуляю.

        Решкин потянул его за локоть.

        – Какого хрена мы тут копаемся? Зачем мы сюда приперлись? Базарить с этим лохом? Думает, отрастил бороду и стал самым крутым на этой толкучке.

        – Терпение, – Колчин остановился, бросил в лужу недокуренную сигарету. – Продавца «Форда» я уже видел. Это подставное лицо. Наверняка за машиной наблюдают ее настоящие продавцы. И если мы сразу подойдем к ней, вызовем подозрение.

        Колчин принялся нарезать круги по рынку, останавливаясь возле каждой третьей машины, заводил разговоры со скучающими продавцами. Задавал бессмысленные вопросы, получал такие же бессмысленные ответы и, понурив голову, даже не взглянув в сторону «Эксплорера», шагал дальше. Решкин, засунув руки в карманы куртки, пустыми рыбьими глазами таращился на машины, зевал и смолил сигареты.

        Колчин, решив, что прелюдия закончена, неторопливо двинулся к «Форду». Встал перед внедорожником, долго рассматривал машину, что-то прикидывая про себя. Рядом топтался смурной мужик в потрепанном плаще и кепке, надвинутой на глаза.

        – Вы продавец? – поинтересовался Колчин.

        – Допустим, – мужчина сделал шаг вперед.

        – Цена какая?

        – Вон на стекле табличка.

        Он уже несколько дней торчал на авторынке, устал ждать богатых покупателей и отвечать на праздные вопросы. Колчин положил ладонь на капот, вопросительно глянул на Решкина. Тот пожал плечами, мол, полной уверенности нет.

        – Мы присматриваем машину для поездок за город, – влез в разговор Решкин. – У меня большая семья. Плюс собака и любовница.

        – Эго. В таком случае вы нашли то, что искали, – лед недоверия в глазах продавца растаял. Морозов решил, что перед ним настоящий покупатель, а не лох. – Машина удобная, улучшенная трансмиссия, бортовой компьютер. Объем четыре литра, сто шестьдесят лошадей. Тут столько наворотов, что за целый день про них не расскажешь.

        – В салоне можно посидеть? – выступил вперед Колчин.

        – Ноги вытрете о картонку.

        Колчин забрался на переднее сидение, захлопнул дверцу и несколько минут просидел в салоне, трогая руль, центральную консоль, установленную на ней магнитолу, кнопки климатической установки и подогрева заднего сидения. Разобравшись с этим хозяйством, начал поднимать и опускать солнцезащитные козырьки. Морозов с беспокойством наблюдал за молодым человеком.

        – Он там ничего не покурочит?

        – Не беспокойтесь.

        Колчин вылез из машины, хлопнув дверцей.

        – Хороша тачка, – вынес он свой приговор. – Но мотор для такой махины слабоват.

        – Да, – кивнул Решкин. – Тут надо подумать.

        Развернулся и, не оглядываясь назад, зашагал в сторону павильонов, где торговали покрышками, аккумуляторами и прочими мелочами, без которых жизнь автолюбителя пресна, как святая вода.

        – Ну? – спросил Решкин.

        – Ну и ну. Наша тачка. В прошлом году на заднюю сторону солнцезащитного козырька я ради хохмы приклеил вкладыш от жвачки. Там голая девка стоит у моря, закрывая интересное место шляпкой. Так вот, моя наклейка до сих пор на месте. Хотя салон хорошо почистили. Поменяли чехлы, даже установили другую магнитолу. У Сальникова было много разных безделушек. Собачка, качающая головой на приборной панели, еще блестящая рыбка, которая крепилась к зеркальцу в салоне. Этой ерунды сейчас нет, а пот наклейка размером со спичечную коробку сохранилась.

        – Память у вас еще того. Еще работает.

        – Сейчас походим еще пять минут и сматываемся отсюда.

        – А как же этот тип? – удивился Решкин.

        – Теперь он никуда не денется. Нам остается ждать.

        – Что вы собираетесь делать? Пока не скажете, не тронусь с места.

        – Хорошо, я все объясню, – сдался Колчин. – На рынке у меня свои люди. Так вот, завтра к продавцу джипа подойдет человек. Ну, покупатель.

        – Почему только завтра, не раньше?

        – Раньше не получится, – коротко ответил Колчин. – Продавец и покупатель договорятся, оформят сделку тут же, при комиссионном магазине. Морозов получит свои деньги. Дальше за ним проследят. Выяснят, куда именно он понесет выручку. Этот человек работает за свой процент. Основная сумма пойдет на карман похитителям. Короче, все под контролем. Но если ты вздумаешь выдрючиваться и задавать слишком много вопросов, запросто все испортишь.

        Глава десятая

        Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 24 августа.

        Беляев, раскрыв на столе папку, вздохнул, пригладил ладонью прядь волос, закрывающую розовую плешь и поправил узел галстука.

        – Колчин уже вышел на похитителей, доложил он. – На автомобильном рынке работают оперативники ФСБ. Не сегодня так завтра все фигуранты этого дела будут выявлены и задержаны.

        – Будем надеяться, – Антипов поставил очередной крестик в календаре и прикурил сигарету.

        – Здесь обычной уголовщиной попахивает, – Беляев покрутил головой и чутко повел носом, будто в генеральском кабинете действительно витал какой-то неприятный запах. – Корыстный мотив. Два сотрудника криминальной милиции похитили Сальникова, чтобы получить выкуп. Они решили, что подданный служащий московской фирмы – жирный гусь, потерявший счет деньгам. Поэтому с отца Владимира тянули миллион долларов. И при этом не погнушались завладеть джипом, выставили его на продажу в соседней области. В роли продавца выступил некий Геннадий Морозов, уволенный из саратовской милиции три года назад. Тянул взятки с местных предпринимателей, тогда Морозова можно было посадить, но решили замять историю по-тихому. Серьезные люди не станут заниматься продажей похищенного джипа.

        – Когда Сальников окажется на свободе, мы откроем бутылку коньяка и сами над собой посмеемся, – сказал Антипов. – Потому что дело оказалось проще пареной репы.

        Разговор оборвал телефонный звонок по городскому телефону. Беспокоила жена Антипова Любовь Константиновна. Она напоминала генералу, что внук Петя ждет, что дедушка выполнит обещание, и они вместе поедут на казенной машине на дачу в Завидово.

        – Я все помню, – ответил Антипов, не скрывая раздражения. – Но сейчас у меня дела в конторе. Освобожусь и сразу выезжаю.

        – Петя все время спрашивает, когда дедушка приедет.

        – Да ладно тебе, Петя, – оборвал жену Антипов. – Скажи честно: сама хочу на дачу. Грибы и все такое. И не приплетай сюда Петю.

        Он положил трубку и минуту помолчал, будто рядовая поездка на дачу требовала какого-то особого глубокого осмысления. Беляев, поняв, кто звонил и о чем речь, голоса не подавал, делая вид, будто перебирает бумаги в папке. Антипов взял ручку и тут же бросил ее на стол.

        – Ну ее к черту. К такой-то матери пусть идет. Не могу так больше жить. Каждый день изводишь себя, изводишь. Нервы уже ник черту. Все, точка на этом. Пусть катится к матери.

        Беляев, забыв о бумагах, замер. Неожиданно оказавшись посвященным в скандальную семейную тайну, даже приоткрыл рот.

        – Кого, жену к черту? – шепотом спросил он, будто боялся, что его крамольную реплику могут услышать посторонние. – Жена пусть катиться?

        – Не жена, – поморщился Антипов. – Эту паршивую бухгалтерию к черту.

        Он выдрал листок перекидного календаря, где рисовал крестики, прикуривая очередную сигарету. Скомкал бумажку, отправил ее в корзину. И, раскрыв новую пачку сигарет, задымил, как смолокуренный завод.

        Чебоксары. 24 августа.

        Солнце уже опустилось за плоские коробки пятиэтажек, а город залили синие сумерки, когда Геннадий Морозов ушел с авторынка. Семь остановок он проехал на автобусе, вышел у автовокзала и пересел на другой автобус, который отправлялся к дальней городской окраине. Заняв место у окна, сжал рукоятку пистолета, спрятанного в подплечной кобуре, и стал раздумывать о заработанных деньгах. Несколько дней он загорал под солнцем, мок под дождем на рынке, но труд не пропал даром, покупатель нашелся. Доля Морозова две тысячи зеленых, плюс накладные расходы. Солидный гонорар по здешним меркам. Но это с какого боку смотреть. Ясно, что джип «паленый». Скорее всего, на машине кровь. Если бы дело было простым, Морозова бы не выписали сюда из Самарской области, только для того, чтобы потереться на рынке.

        На последней остановке, так называемом «круге» он вышел, долго плутал по улицам, застроенным частными домами. Завернув за угол длинного забора, остановился. Сунул руку под подкладку куртки, где лежал пакет, туго набитый долларами, проверив, не выпадет ли. Затем переложил пистолет из подплечной кобуры в правый карман. Последние отблески зари растворились во мраке наступившего вечера, а Морозов, бессистемно меняя маршруты, все брел знакомым лишь ему одному путем. Оборачиваясь назад, выбирал самые узкие улочки, где двум пешеходам трудно разойтись. Стараясь не грохнуться в грязные лужи, сворачивал направо и налево, скользил по грязи, махал руками, чудом удерживая равновесие. За заборами гремели цепями, заливисто лаяли собаки, почуявшие чужака. Людей навстречу не попадалось, сзади тоже никого.

        Но Морозову, еще не забывшему навыки оперативной работы, обученному видеть слежку и отрываться от нее, нужно убедиться на все сто, что он не привел с рынка милицейского «хвоста», что дело прошло гладко. Дождик то едва накрапывал, то принимался выбивать такую дробь из жестяных крыш, будто где-то рядом репетировал сводный отряд барабанщиков. Темнота все сгущалась, Морозов, в промокшей куртке и ботинках, упрямо петлял по пригородным улочкам. Останавливаясь за телефонными столбами, делал вид, что прикуривает сигарету и никак не может справиться с сырыми спичками. Прикурив, прятал огонек в ладонь и долго глядел через плечо себе за спину, не появится ли из-за угла человеческая фигура. Никого. Только он и этот промозглый вечер. Да еще дождь, стегавший по зарослям крапивы, разросшейся по обочинам. Морозов брел дальше, искренне полагая, что все меры предосторожности соблюдены, его не видит ни одна собака, и только он знает, в какую сторону держит путь.

        Теперь о покупателе джипа, судя по виду, торгашу средних лет с лоснящейся мордой и о его супруге, такой же гладкой и упитанной бабенке, Морозов вспоминал с душевной теплотой. Сначала на рынке появился мужчина средних лет в коротком синем плаще, какие вышли из моды столетие назад, фетровой шляпе с короткими полями и высокой тульей, перехваченной лентой. Видимо, мужик держал свой ресторан или бакалейную лавку. Представившись Сергеем Васильевичем, он с умным видом полез под капот, покопался в моторном отсеке, будто что-то смыслил в американских автомобилях. Потом тщательно вытер руки ветошью и полез в салон, долго проверял, не повреждена ли кожаная обивка под чехлами. Пыхтел, дышал тяжело, как человек, стращающий астмой. То и дело снимал с головы шляпу, какие встречаются лишь в глубокой провинции, и протирал лысую, круглую как шар башку женским платочком с вышивкой.

        Покончив с салоном, стал обследовать багажное отделение, стараясь вникнуть в любую ерундовину, запытав продавца вопросами. Как откидываются спинки задних кресел, какой пространство образуется в результате этих манипуляций, сколько клади сюда влезет. Морозов был готов к долгому и мелочному торгу, заранее зная, что больше тысячи не сбросит. Это не в его власти. Утомленный своими изысканиями Сергей Васильевич, напоследок вытащил платочек с вышивкой, натерев лысину до зеркального блеска, водрузил на голову шляпу, над которой разве куры не смеются. И ушел, пообещав вернуться где-то через час. «Вернешься ты, жди, – прошептал Морозов, с досады плюнув в след покупателю. – Таракан, жирный скот».

        Устав мокнуть под дождем, уселся на водительское сидение и выкурил подряд три сигареты. Неожиданно Сергей Васильевич появился, даже раньше обещанного времени, притащив с собой толстую кошелку под стать себе. Он не стал объяснять жене, как раскладываются сиденья, а сосредоточился на главном, предложив продавцу сбросить пятьсот баксов. Морозов для вида долго морщился и мотал головой, повторяя, что цена божеская и сбрасывать тут нечего, потому что все уже и так сброшено. Но из уважения к даме, он, как настоящий джентльмен, готов на некоторые уступки. Скажем, сотню баксов сбросит, но не более того.

        Через час сделка была оформлена в комиссионном магазине при рынке, Морозов, уединившись в сортире, по третьему кругу сосчитал деньги. Отложил девятьсот долларов в «пистон» пиджака. Заклеив пакет клейкой лентой, запихнул его в потайной карман под подкладку куртки и сделал звонок с мобильного телефона, сообщив, что бабки при нем.

        * * *

        Уже возле самого дома, где-то за спиной хрустнула ветка. Морозов, застыв на месте, обернулся, стараясь понять, что это был за звук. Он стоял, сжимая рукоятку пистолета, вглядывался в дождливую ночь и видел лишь поникший под дождем куст орешника. Мимо пробежала пятнистая собака с выпирающими ребрами и поджарым брюхом. Морозов поднял камень, запустил его в собаку, целя в голову, но промахнулся.

        – Тьфу, развелось вас.

        Он прошагал еще пару десятков метров по кривому переулку. Остановившись у калитки глухого забора, пальцем поддел щеколду. Над трубой поднимается серенький дымок, окна погашены, шторы задернуты. Морозов шкурой чувствовал настороженный человеческий взгляд. Через минуту он вошел в сени, толкнул дверь в комнату. Остановился на пороге, скидывая мокрые ботинки. Виктор Ануфриев опер криминальной милиции из Нижнего Новгорода грелся у печки, тыкая кочергой в жаркие угли.

        – Ну, чего? Как добрался?

        – По дороге, кажется, не обокрали, – Морозов, не включая света, бросил на стол упаковку с деньгами, снял куртку, повесив ее на гвоздь. – Потому что я держался за карманы.

        – Очень умно. Зажги лампу, если темно. Но люстру не включай.

        С улицы пробивался свет далекого фонаря. Морозов подошел к столу у окна, ощупью нашарив бутылку со стаканом, плеснул водки. Влил водку в горло, как в воронку, зябко передернул плечами. Взял с подоконника керосиновую лампу, снял закопченный стеклянный колпак, поднес к фитилю горящую спичку, плотнее задернул латаные ситцевые занавески. Придвинув к печке табурет, поменял сырые носки на новые. Вытянув ноги, пошевелил пальцами.

        – А где Блинов?

        – Как всегда, у бабы под юбкой, – Ануфриев брезгливо выпятил нижнюю губу. – Ну, я звонил ему на мобильник, сказал, что тачка ушла. Но, кажется, бабы его интересуют больше, чем деньги. Это верный признак душевной деградации. Или умственной отсталости. Он сказал, что возьмет такси и быстро подъедет. И вот уже третий час как едет. Полный придурок.

        – Почему придурок?

        – Я что, неясно выражаюсь? У любого нормального человека есть три сокровенные мечты: деньги, большие деньги и очень большие деньги. И это верный признак того, что человек нормален по всем статьям. А у Блинова все наоборот. Он повернут на бабах.

        – Может, женщина очень сладкая, – усмехнулся Морозов. – Не оторвешься.

        – Знаю его сладких баб: снял шалаву за пару сотен, – Ануфриев сердито постучал кочергой по печке. – Ладно, явится. А что за покупатели? Личности?

        – Торгаши. Какой-то лысый козел весь в золоте со своей грымзой. Так сказать местные олигархи. Впрочем, хрен их знает. Мне с ними детей не крестить, бабки заплатили и до свидания.

        – М-да. Исчерпывающая информация.

        Ануфриев вздохнул и с умным видом стал копаясь в печке кочергой, ворошить угли, передвигать горящее березовое полено. Его продолговатое бледное лицо с высокими лобными залысинами, ясные серые глаза выражали сонливость и апатию.

        – Сколько ты сбросил с цены?

        – Штуку, – без запинки соврал Морозов.

        – Мог бы и поторговаться.

        – Мог. Но в этом случае мы запросто проторчали бы тут еще неделю. Что ты собираешься делать? – Ждать, чего же еще, – Ануфриев поправил ворот черного свитера, надетого на голое тело. – Когда вернется Блин, разбанкуем бабки. Обо всем забудем и отправимся спать. – Я бы хотел забрать свою долю и уйти, – сказал Морозов. – Если ты не возражаешь. – Среди ночи куда-то переться, с такими-то деньгами? – Ануфриев впервые повернул голову, посмотрел на собеседника с любопытством. – Не боишься кого-нибудь встретить на дороге? И схлопотать кирпичом по репе?

        – У меня ствол, – на всякий случай предупредил Морозов. – Чего мне бояться?

        Ему не хотелось выходить под дождь, месить грязь до самой трассы, ловить попутную машину, чтобы добраться хотя бы до Ульяновска. Но оставаться на ночь в этом гостеприимном доме вместе с деньгами. Это вообще, история для слабоумных. Блинов – старый знакомый и ждать от него сюрпризов не приходится. Но этот Ануфриев со своими печальными серыми глазами, физиономией поэта и мышцами колхозного бугая, личность темная. Такому проломить чужую башку раскаленной кочергой все равно, что муху пришлепнуть. За две штуки он Морозова на шашлык разделает. А потом найдет в потайном кармане пиджака спрятанные девятьсот баксов и скажет Блинову: «Видишь, я крысу замочил».

        Может статься, что к возвращению своего приятеля Морозов будет валяться в погребе на куче гнилой картошки. А этот дом к утру наверняка спалят. Принадлежит он то ли тетке, то ли какой-то дальней родственнице Ануфриева, не поймешь. Возможно, старушку уже прописали на кладбище или в огороде закопали, чтобы не путалась под ногами и не лезла с вопросами.

        – Пожалуй, пойду, – подал голос Морозов. – Жене обещал пораньше обернуться. Да и надоело в этой вонючей избе сидеть. Пойду.

        Ануфриев помолчал минуту. Вбивая кочергой снопы искр из горящего полена, он задумчиво смотрел на огонь.

        – Не торопись, – сказал он. – Надо дождаться Блина. Ты ведь не старые ботинки на толчке продавал, а машину. Там на столе большие деньги. Мы их даже не считали. Как это так: я пойду?

        Глава одиннадцатая

        Чебоксары. Ночь на 25 августа.

        Дождь барабанил по крыше фургона «Фольксваген Транспортер» с логотипом неизвестной фирмы и надписью «Строительная пластмасса» вдоль кузова. Машина с выключенными габаритными огнями стояла на обочине асфальтовой дороги, в тени старого тополя, поэтому была почти незаметна со стороны. Темнота навевали тоску и мысли о бренности всего земного.

        Время, кажется, просто забыло о том, что ему полагается двигаться вперед, а не стоять на месте. Колчин сидел в грузовом отделении фургона и таращился на мониторы, укрепленные на передней стенке. Рядом с Колчиным склонив голову на грудь, дремал Олег Решкин. В отдельном кресле беспокойно вертелся на скамье майор ФСБ Павел Васильевич Варенцов. Сегодня утром вместе с группой оперативников из восьми человек и двумя инженерами, отвечающими за работу оборудования и техническую поддержку операции, он прибыл из Москвы. Сзади за пультом сидели, нацепив наушники, тихо переговаривались два инженера, один худощавый черноволосый мужик, другой не первой молодости расплывшийся дядька по фамилии Смирнов. Он захватил из Москвы целый мешок с домашними пирогами и без остановки жрал, стряхивать крошки с седых усов на включенный магнитофон. Группа Варенцова должна выяснить, где отсиживаются менты Блинов и Ануфриев, немедленно задержать и допросить их. Затем, если такая необходимость возникнет и будет команда из центра, доставить задержанных в Москву. Первая часть операции прошла гладко. Днем на автомобильном рынке появился человек в коротком синем плаще и шляпе. Старомодный гардероб дополняли избыток золота: несколько массивных перстней, цепочка, толщиной с палец и две золотые фиксы во рту. Оперативник, назвавшийся Сергеем Васильевичем, показался Морозову серьезным клиентом. Покупатель, приценившись к джипу, полез в моторный отсек, затем долго копался в салоне, проверяя, не порвана ли кожаная обивка под чехлами. Ползая по салону автомобиля, Сергей Васильевич обработал так называемым «шпионским порошком» передние сидения. Этой штукой, изготовленной на основе нитрофенила пентадина, люминола и еще какой-то безвредной химии, пользовались в тех случаях, когда нужно было «пометить» объект, чтобы оперативники не потеряли его во время слежки. Не вступая в затяжной торг, Сергей Васильевич уплыл, пообещав вернуться часа через полтора вместе с женой. «Если супруга одобрит мой выбор, возьму машину», – пообещал он напоследок. Спасаясь от дождя, Морозов упал в водительское кресло и принялся смолить сигарету за сигаретой, терзаясь мыслью, что покупатель обязательно обманет, не вернется. Одетый в хлопчатобумажную куртку на подкладке и брюки из шерсти, хорошо впитывающие фракции «шпионской» пудры, Морозов вертелся на сидении и нервничал. Но Сергей Васильевич появился раньше срока, волоча за собой упитанную блондинку неопределенных лет с высокой прической, сотрудницу местного управления ФСБ. Когда сделку оформили и покупатель укатил на джипе, Морозова повели московские оперативники. Слежку пришлось прекратить на городской окраине, где Морозов вышел из автобуса и, меняя маршруты, путая следы, принялся бродить по узким улочкам, беспрестанно озираясь по сторонам и оглядываясь назад. Выждав время, оперативники пошли за объектом. Через специальные очки были видны микрочастицы пудры, осыпавшиеся с одежды в грязь и мокрую траву. Порошок оставлял зловещее багровое свечение. Казалось, человек, смертельно порезанный ножом, бродит по городской окраине, ищет и не находит место, где можно повалиться у забора, чтобы испустить последний дух. Уже стемнело, когда след привел к дому без номера в Солдатском переулке. За почерневшим глухим забором, среди старых яблонь одноэтажная постройка, правым углом вросшая в землю. Зашторенные окна светятся тускло, то ли электричество отключили за неуплату, то ли лампочку специально не зажигают. Через полчаса один из оперов, перемахнув забор, прикрепил к стволам деревьев камеры ночного видения и акустические приборы, позволяющие прослушивать внутренние помещения, и поспешил смыться тем же маршрутом. Не отрывая взгляд от мониторов, Варенцов ладонью вытер губы. Ничего интересного не происходило. Две камеры, миниатюрные приборы, не больше детского кулачка, закрепили с тем расчетом, чтобы в поле зрения попадало крыльцо, просматривалась окна и часть садового участка. Слева будка сортира, дровяной сарай с черным проемом вместо двери. Справа у ворот «пятерка» без номера. Промозглый вечер давно сменился глухой ночью. На мониторах можно разглядеть, как ветер гнет ветви сада, в одноэтажном доме по-прежнему не зажигают верхнего света, но, видимо, топят печь. На столе возле окна едва теплился фитиль керосиновой лампы, из трубы вылетают искры. Изредка на занавеску ложится человеческая тень и тут же исчезает. Для прослушки помещения использовали невидимые глазу лазерные лучи, сфокусированные на окнах. Приборы фиксировали вибрацию стекол от человеческого голоса, звуков передвинутого с места на место стула или упавшей со стола ложки. Когда начинался разговор, антенна ловила сигнал, компьютер в фургоне считывал его, перегоняя звуки в цифровой формат, отсекал лишние шумы. При такой-то технике, Варенцов и Колчин должны отчетливо слышать, как под полом скребутся потревоженные шагами мыши. Но проклятый дождь и ветер на корню губили передовые завоевания человеческой мысли. То ли не дрожали оконные стекла, выполнявшие функции некой мембраны, то ли оборудование давало сбои. Из динамиков выходил протяжный свист, какое-то гуканье или звуки, напоминающие удары кровельного молотка по жестяной крыше.

        Колчин поднялся со своего места, пересел в свободное кресло в темном углу фургона, смежил веки. Может, получится вздремнуть хотя бы полчаса. Он подумал, что двухнедельный отпуск пропал безвозвратно. Колчин писал матери, что приедет к ней в рабочий поселок недалеко от Волхова в середине июля, но вот уж сентябрь скоро, а просвета в делах не видно. Те пять дней, что он провел у матери пошлой зимой не в счет. Колчин успел пригнать из райцентра машину с углем. На том сыновние хлопоты кончились.

        Короткий отпуск скомкал сосед Игнат Васильевич Струков, сразу после приезда Колчина он заявился в избу, поставил на стол литровую бутылку самогона и предложил выпить за встречу. Колчин отказался, сразу понял, куда дует ветер. От матери он знал, что внук Василича Олег две недели назад по пьяной лавочки угнал трактор из сельхозкооператива и на нем отправился к бывшей жене в Волхов. Выяснять отношения. Тракториста остановили на трассе сотрудники ДПС. Но младший Струков не хотел отступить без боя. Одному из милиционеров он в кровь разбил лицо, другому поставил синяк под глазом. Сейчас Олег сидел в камере следственного изолятора, дожидаясь, когда его дело передадут в суд. И вот старик явился похлопотать за сына.

        Василич решил: раз Колчин сумел достать для матери уголь, значит, слухи о том, что Валерка стал большим начальником в Москве не брехня – чистая правда. И вытащить внука из тюрьмы можно запросто. Нужно только бутылку поставить и хорошо попросить. «Валерка, я же тебя вот таким помню, – желтым от табака пальцем дед показывал на табуретку. – А ты мне врешь. Он не начальник. А кто же ты тогда? Прыщ на ровном месте? Ты матери машину угля пригнал. Только позвонил. Раз, два. И машина тут. На нашей улице ведро угля достать нельзя. А ты целый грузовик выбил. И еще говоришь – не начальник».

        «И правда, Валера, – отдернув ситцевую занавеску, мать вышла из закутка за печкой. – Ты бы похлопотал. Олег прошлой весной мне забор поправил. Ну, велик ли грех? Угнал трактор, подрался. Все водка. А так Олег смирный. Да и трактор тот никуда не пропал. На следующий день его обратно притащили». Василич еще минуту назад сидел с потускневшими глазами, уже не надеясь на удачу, теперь обрадовался неожиданной поддержке. Мария Степановна всегда шикала на соседа, а тут заступилась.

        «Валерка, я же тебя на руках носил, – сказал Василич. – Ты же с Олегом сколько раз на речку ходил. И к родникам. Друзья вроде как. Хоть ты и старше. Ну, ядрена корень, помоги ему выбраться. Говорят, в тюрьме лупят смертным боем. Он, может, через три года и сам вернется. Но больной насквозь». Колчин встал со стула, прошелся по комнате, раздраженный непроходимой тупостью соседа, он мучительно подыскивал нужные слова. Но почему-то говорил не слишком убедительно.

        «Слушай, Василич, – сказал он. – Машина с углем и тюрьма это разные вещи. Я ведь не прокурор. И в МВД не работаю. Я к этой системе вообще не имею никакого отношения. А с милиционерами общаюсь, когда меня останавливают за превышение скорости. Олега завели уголовное дело, то закрыть его я не имею возможности. Если бы просто угнал трактор, то давно бы сидел дома под подпиской. А он милиционеру в глаз засветил. Здесь, в поселке, каждый третий мужик сидел или сидит. Ты и сам сидел. Раза два? Или больше? Я ведь не могу всех оттуда вытаскивать». «А всех и не надо, – покрутил головой Василич. – Я только за Олега прошу. Заступись. Ну, чего тебе стоит. Ведь я тебя на мотоциклетке катал, нянькался с тобой».

        «Ладно, – сдался Колчин. – Вернусь в Москву, наведу справки. Узнаю, чем можно помочь». «Ты сейчас наведи, – не уступал дед. – Приедешь в Москву, все забудешь. Надо сейчас. Я тебя отблагодарю. По-свойски». Василич таинственно подмигнул собеседнику, мол, должок самогонкой отдам. «Хрен с тобой, – махнул рукой Колчин. – Завтра в Волхов съезжу». «Ты бы сегодня съездил, целый день впереди, – глаза Василича увлажнились, кажется, он снова собирался пустить слезу. – Автобус через час пойдет. Вот и съезди». Колчин понял, что ему не отвертеться. Натянул свитер, стал собираться в дорогу. Весь день он проторчал на почте в Волхове, созваниваясь с московскими друзьями, даже на автобус не успел. Обратно пришлось добираться на попутке.

        Когда он в сенях стряхнул снег с ботинок и вошел в дом, увидел все ту же картину. Василич сидит у стола, он так и не двинулся с места, проторчал тут весь день, донимая мать жалобами на жизнь и прикладываясь к бутылке. Самогонки осталось на донышке. Мать стояла у печки. «Отпустят твоего Олега, – сказал Колчин с порога, не дожидаясь вопросов. – Подписку возьмут и отпустят. Дня через три дома будет». «Вот, а говорил – не начальник, – физиономия деда расплылась в улыбке. – Ты, Валерка, ври, ври, да не завирайся. Машину с углем пригнал. А мне говорит; я не начальник». Дед погрозил ему пальцем, вытащил из-под стола вторую бутылку. «Садись, вмажем за такое дело». Колчин долго отказывался, но старик был неумолим, как смерть.

        На следующее утро Колчин проснулся с тяжелой головой, он вышел в холодные сени и, чувствуя приступ тошноты, решил, что под дулом пистолета больше не пригубит дедовой сивухи. «А Василич уже приходил, – сказала мать, когда он вернулся в комнату. – Спрашивал, долго ли ты спишь». «А ему что за дело?» Мать поставила на стол миску с творогом и со сметаной, стакан молока. «Известно чего, вздохнула она. – Опять с бутылкой. Говорит: я Валерке должен магарыч». Колчин ел творог и смотрел в окно, снова пошел снег, на небе занималась серая заря. У забора стояла женщина в валенках и коротком пальто, на голове пуховый платок. Она еще не решилась зайти, видимо, придумывала, с чего начать деликатный разговор. В авоське болталась бутылка с мутной жидкостью, в горлышке затычка из газеты.

        Мать, наклонившись к окну, тоже заметила женщину. «Это Софья Николаевна, – сказала мать. – Через три дома живет. Ты ее должен помнить». Мать, почувствовав, что женщина пришла к ее Валерке по важному вопросу, живо накинула цигейковую шубу, выскочила за порог. Женщины у забора беседовали полчаса. Наконец Софья Николаевна ушла, унося бутылку. Мать вернулась расстроенная, села на лавку. «Ну, что?» – Колчин уже не ждал добрых известий. Новость о чудесном освобождении из тюрьмы Олега с космической скоростью облетела поселок. И теперь, пожалуй, к большому начальнику из Москвы очередь выстроится из ходоков. Каждый со своей бедой или просьбой.

        «Софья хочет нетеля резать, – сказала мать. – Потому что кормить нечем. А из потребкооперации к нам уже месяц не приезжают. Мясо некуда девать. Ты бы попросил кого из своих друзей. Ну, чтобы машину за мясом прислали из кооперации. Может, помогут. А то пропадет мясо. Да, напрасно ты мне уголь привез. Теперь покоя не будет». «Мама, я ведь послезавтра уезжаю, – сказал он. – Приехал, чтобы с тобой побыть. А тут такие дела. Вчера тюрьма, сегодня нетель». Мать только вздохнула, она не умела отказывать людям. Видно, она и сама верила, что ее Валера очень большая шишка в Москве. «Сегодня во сколько автобус до райцентра?», – Колчин поднялся из-за стола. «Автобус? Как вчера», – ответила мать.

        Он уехал через два дня, напоследок пообещав соседу через улицу замолвить слово за сына, которого собираются отчислять из одного московского института за неуспеваемость и прогулы.

        Оперативники сидели в двух легковых машинах, стоявших на въезде и выезде из Солдатского переулка, ждали команды «фас». Торчать возле забора не было резона. В этом чертовом переулке всего в несколько домов негде спрятаться от посторонних глаз. Чужаки могли напугать ночного прохожего, а тот заорет, поднимет шум. Такое прежде иногда случалось. Но хуже, если обитатели дома среди ночи решат стряхнуть пыль с ушей и двинут куда-нибудь. Например, в кабак, обмыть удачную сделку, за бутылкой или за харчами, да мало ли что у них на уме.

        – Пригнать сюда из Москвы десяток оперативников и наш фургон, нашпигованный самый современной техникой, – Варенцов шлепнул себя ладонью по ляжке, выбив смачный звук, будто пощечину влепил. – И вся эта музыка только для того, чтобы взять двух жалких поцев с милицейскими погонами. И еще одного забулдыгу, который продавал ворованный автомобиль.

        Колчин промолчал, он не имел права вдаваться в детали, рассказывать лишнее. Варенцов знал лишь то, что ему было положено знать, ни больше, ни меньше. Сегодняшнюю операцию он считал действом, не достойным своего высокого профессионального уровня. С другой стороны, не стали бы его группу откомандировывать из Москвы, чтобы прихватить продажных ментов. И при чем тут Служба внешней разведки? Или эти менты работали на иностранные спецслужбы? Глупость. Что-то тут не так. Варенцов затеял разговор, стараясь расколоть Колчина, вытащить из него хоть одно слово правды, но этот тип из СВР оказался крепким орешком. Страдавший излишним любопытством, Варенцов не сдавался. А Колчину оставалось отмалчиваться или отшучиваться, но получалось не смешно.

        – Маразм начальства с каждым днем крепчает. Самые лучшие сотрудники центрального аппарата ФСБ, – Варенцов надулся и ткнул пальцем в грудь, показывая собеседнику, о ком именно идет речь, – ловят грязных ментов. У нас что, другой работы нет? Господи. Почему мы здесь? Зачем? Такое в голове не укладывается.

        – Еще уложится, – ответил Колчин.

        Варенцов пригладил коротко стриженные русые волосы с проседью на висках, решив для себя, что разговорить Колчина все равно не удастся. Изображение на мониторах дрожало, бежали горизонтальные полосы, из динамиков доносилось кошачье урчание и треск. Варенцов надел наушники и стал думать о том, что ровно в четыре утра оперативники все кончат одним махом: ворвутся в дом через дверь и окна, вытащат этих сукиных детей сонных из теплых постелей на воздух, сунут мордами в грязь. Пусть полежат, подумают о делах своих грешных. Авось, на допросе не станут вола вертеть.

        – Плохо, все плохо, – сказал он, вслух отвечая на какие-то свои мысли. Варенцов, стянув наушники, бросил их на стойку. – Мы не знаем, сколько людей в этом клоповнике. Есть ли у них стволы. Я не люблю работать в темную.

        Варенцов повернулся к инженерам.

        – Можно сделать что-нибудь со звуком? Я, ядрена мать, не могу больше слушать это мяуканье.

        Старший инженер Смирнов зевнул и прикурил сигарету.

        – Так и будет мяукать. Пока не кончится дождь, ничего не изменится.

        – Господи, какое дерьмо.

        Варенцов хотел выкинуть какую-нибудь штуку: плюнуть в монитор или покрыть инженеров семиэтажным матом, но в последний момент почему-то передумал.

        – Внимание, есть звонок на мобильный телефон, – Смирнов постучал ногтем по индикатору уровня записи. – У кого-то из обитателей этой берлоги есть сотовый телефон. Звонок входящий, с линейного аппарата. Городской номер.

        – Выведи звук, – Варенцов показал пальцем на динамики.

        Что-то щелкнуло, раздались шорохи, треск. Колчин навострил уши, подался вперед. Голоса зазвучали совсем близко, будто собеседники находились в фургоне. Решкин встрепенулся, стряхнув с себя сонливость, стал напряженно вслушиваться в разговор.

        – Узнал меня? – спросил неизвестный.

        – Это. Это ты? Господи, не ожидал.

        – Вот решил позвонить. Как ты там?

        Долгое молчание. Слышны помехи в линии.

        – Ничего. Все в порядке.

        – Значит, не ждал моего звонка?

        – Ждал, но не ночью. Ты откуда звонишь?

        – Из Москвы. Как наши дела?

        – Мы в отпуске. Отдыхаем, никаких дел.

        – Что с джипом?

        – От тачки мы избавились, как договорились. Хотя это оказалось трудным делом. Слишком приметная машина для нашего города. И куда ее девать? Она светилась, как бельмо на глазу. Я держал ее в гараже у одного местного бандюка. Но так не могло продолжаться вечно. Короче, Блин нашел одно болото в сотне километров от города. Мы утопили джип. Это самый верный вариант.

        – Молодцы. Отличное решение. А где сейчас Блин?

        – Застрял у какой-то бабы. Сам понимаешь, отпуск.

        Долгая пауза. Слышан треск телефонных помех, чье-то тяжело дыхание. Кажется, человек только что пробежал стометровку.

        – Ладно, передавай Блину привет. До встречи. Удачи вам, парни.

        – И тебе того же.

        Короткие гудки. Один из собеседников положил трубку. Колчин обернулся назад.

        – Говорите, звонок со стационарного телефона? – спросил он Смирнова. – Откуда звонили, из автомата?

        – Из квартиры, – Смирнов продиктовал адрес. – Там прописана гражданка Чеснокова Лидия Никифоровна. Больше никого.

        – Срочно одну машину с операми сюда, – приказал Колчин. – Мы едем в город. А вы тут закругляйтесь без меня.

        Ануфриев положил трубку мобильного телефона на стол. Минуту он стоял, бездумно глядя в окно. В печи потрескивали поленья, по жестяным подоконникам стучали дождевые капли, чадила керосиновая лампа. Сидевший возле печки Морозов покашливал и потирал ладони, будто никак не мог согреться. На самом деле он чутко прислушивался к телефонному, стараясь понять, перед кем оправдывается Ануфриев, и почему он так взволнован. Ясно, что-то не так с джипом. Морозов пожалел, что не проявил твердости, настояв на своем. Вернувшись с автомобильного рынка, он кожей почувствовал, что надо бежать из этого дома прямо среди ночи, бежать быстро, без оглядки, иначе дело кончится большими неприятностями, а то и кровью.

        – Что, проблемы?

        Морозов снизу вверх посмотрел на бледное лицо Ануфриева.

        – Похоже на то. Только что звонила одна сволочь. Короче, на объяснения времени нет. Ничего серьезного, но у меня почему-то дурное предчувствие. Нам надо убираться отсюда. Собирай манатки, мы уезжаем.

        – Мы?

        – Довезу тебя трассы. А там на перекладных доберешься. Черт, как все это не вовремя.

        Морозов встал, подошел к железной койке, стоявшей в углу, вытащил из-под нее открытую сумку. Скомкав, засунул в нее стираную фуфайку, висевшую на бельевой веревке возле печки, пару рубашек и белье, застегнул «молнию». Задумался, что еще из барахла осталось в избе, но не смог вспомнить. Ануфриев поставил керосиновую лампу у самой стены так, чтобы его тень падала на печку, а не на окно. Присев на корточки, притушил фитиль, отдернул занавеску и протер запотевшее стекло рукавом свитера, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте.

        На соседней улице горел фонарь, где-то тявкала собака, ветер обрывал листья с яблонь. Ануфриев отошел от окна, в задумчивости остановился посередине комнаты. Вернулся назад, наклонился, уперевшись ладонями в подоконник, снова стал смотреть в ночь. И не поверил глазам. Над дальним углом забора появилась человеческая голова. Человек перелез через изгородь и пропал.

        – Где у тебя ствол? – шепотом спросил Ануфриев. – Кажется, к нам гость. Нет, гости. Их двое.

        – Здесь ствол, – понизив голос, ответил Морозов. – Тута.

        Он даже не успел подумать о том, что надо достать из кармана оружие, как пистолет сам оказался в руке. Предохранитель выключен, курок на взводе. Морозов ударом ноги загнал сумку под кровать, пригнулся, отступая в темный угол. Ануфриев повернул колесико керосиновой лампы, огонек под потемневшим от сажи колпаком совсем погас. Морозов присел в темном углу, он ничего не видел, но изба была невелика, тут легко ориентироваться и без света. Он направил ствол в противоположный угол, на входную дверь. Ануфриев рванулся в сени, что-то загремело, через пару секунд он оказался возле печки, ногой раскрыл дверцу, выплеснул в огонь ведро воды. По комнате поплыли клубы пара, стало тяжело дышать.

        Ануфриев поставил пустое ведро, схватил со стола пакет с деньгами, не придумав, что с ним делать, где прятать, снова бросил на стол. Черепашьим шагом, чтобы не оступиться в темноте и не наделать шума, подошел ко второй койке, вытащил из-под матраса ТТ, передернул затвор, досылая патрон. Ступая на носки и согнув спину, отошел к противоположной от двери стене. Успев подумать, что все решиться в несколько секунд. Возможно, решиться не в его пользу. Встал, вжавшись спиной в круглые бревна, обеими руками обхватил пистолетную рукоятку. То ли от жары, то ли от волнения ладони мгновенно вспотели.

        – Что это? – шепотом спросил Морозов. – Что за гости?

        – Хрен знает. Ты держишь на прицеле дверь? – прошептал Ануфриев.

        – Дверь, – как эхо отозвался Морозов.

        – Я ее плотно прикрыл, – едва слышно отозвался Ануфриев. – А рядом поставил пустое ведро. Имей это в виду.

        – Может, рванем через другую комнату? Ну, через окно на задний двор?

        – Не выйдет, – ответил Ануфриев. – Поздно пить боржоми.

        Стало тихо. Морозов стоял у стены, он чувствовал, как тяжелеют руки, сжимавшие пистолет, но не обращал внимания на это мелкое неудобство. Он прислушивался к звукам, ловил каждый шорох. По-прежнему слышался лишь шум дождя, далекий лай собаки, тикали ходики на стене и хрипло с присвистом дышал Морозов в своем углу. Но вот послышался скрип ржавых петель с сенях, какие-то шорохи. Ануфриев сглотнул кислую слюну, облизал верхнюю губу, которую щекотали капельки пота. В сенях есть человек. Возможно, не один, двое, если пальнуть через дверь, пули ТТ прошьют доски насквозь.

        Скорее всего, он уложит наповал ночных гостей. Но если, расстреляв обойму, все же промахнется, шанса перезарядить пистолет у него уже не будет. Или стрелять или дожидаться, когда гости войдут в комнату. И положить их на пороге. Одно из двух. Эти мысли вихрем пронеслись в голове, Ануфриев не успел принять решения.

        Он не видел, как распахнулась дверь, но тут загрохотало перевернутое чье-то ногой пустое ведро. Ануфриев трижды нажал на спусковой крючок. Выстрелы грохнули один за другим. Он не видел своей цели, но хорошо представлял, куда летят пули. Через мгновение разлетелось оконное стекло, что-то ударилось об пол, отскочило к печке. Ануфриев вжал голову в плечи и тут же ослеп от вспышки световой гранаты. Показалось, кто-то подушечками пальцев с силой надавил на глазные яблоки, и глаза лопнули.

        – В рот вас всех, – заорал Ануфриев и снова выстрелил. – В рот вас.

        Длинная автоматная очередь полоснула по стене справа налево и назад. Прошитые пулями, со стены слетели застекленные фотографии старухи, хозяйки дома, и ее родни, грохнулись на пол ходики с гирьками. Первая очередь перерезала Ануфриева пополам, вдоль живота. Две пули ударили в грудь, прошли навылет, застряв в подгнивших бревнах. Он выронил пистолет, еще не чувствуя боли, опустился на колени. Не понимая, откуда стреляют, кто высаживает трухлявую раму и лезет в окно. Схватившись ладонями за живот, он упал на бок, круглый стол подпрыгнул, на пол слетела тарелка с объедками, покатились стаканы, пустая водочная бутылка. Кто-то истошно закричал:

        – Ложись, твари-и-и-и.

        Ануфриев хотел выругаться, но рот заполнила сладкая и густая, как кисель, кровь, а язык, свернувшись трубочкой, очутился где-то в горле. Новая вспышка. Затрещала автоматная очередь. Горячая пуля вошла под ребра, другая ударила в горло. На мгновение Ануфриеву показалось, что он тонет, захлебывается в чем-то горячем. И все кончилось.

        Из своего угла Морозов успел выстрелить дважды. Когда его ослепила вспышка световой гранаты, выронил ствол, закрыл глаза ладонями. Он увидел, как расплываются цветные круги, что-то кружится, искрит, будто на темном небе сверкают блески праздничного салюта. Треск автоматных очередей, запах горелого пороха заполнили тесное пространство комнаты. Пули ударили Морозова по ногам, чуть ниже колен. Он не успел вскрикнуть, когда несколько грамм раскаленного свинца пробили грудь под седьмым ребром с правой стороны. Морозов не упал на пол только потому, что оказался зажатым в углу между железной койкой и стеной.

        Он подумал, что уже умер, неожиданно для себя открыл глаза, зрение вернулось. В комнате стояла та же кромешная темнота, кто-то прикладом автомата или карабина высадил оконную раму. Теперь Морозов видел темный абрис человеческой фигуры в переплете окна. Он опустил руку, поднял с пола пистолет и выстрелил от бедра, решив, что с четырех метров не промахнется даже в подвижную мишень. Снова ослепила световая граната. Полоснула автоматная очередь.

        Глава двенадцатая

        Колчин стоял у двери ванной комнату, привалившись плечом к косяку, и разглядывал лицо женщины, лежавшей на кафельном полу. Лет сорок, нормального сложения, не красавица, нижнего белья под халатом не носила. Ну, что еще скажешь о хозяйке квартиры Чесноковой?

        Женщину убили, ударив по височной кости гаечным ключом, который сейчас лежал на галошнице. Лицо залито кровью, правый глаз вытек, волосы спутались. Видимо, все произошло в прихожей, там на светлых обоях багровые пятна и брызги. Позднее труп, ухватив за ноги, через коридор перетащили сюда. Криминалисты из прокуратуры, которые приедут с минуты на минуту, во всем разберутся, восстановят картину происшествия по минутам. Но очередность событий и более или менее так понятна. Хозяйку убрали как лишнего свидетеля, ее просто не могли оставить в живых. Поздний гость явился сюда около двенадцати. Чеснокова открыла дверь и пустила человека в квартиру. Она впервые видела этого мужчину, но сожитель Блинов хорошо знал его и приказал открыть дверь. Сам он в этот момент еще лежал в кровати, только собирался подняться. Блинов не ожидал нападения, не был к нему готов. Перед смертью он даже не успел надеть майку и штаны.

        Чеснокова влезла в тесный халатик, зажгла свет в спальне и потащилась в прихожую. Открыв дверь, получила такой удар рукояткой пистолета в лоб, что охнуть не успела, упала под вешалку и больше не поднялась. Блинов, услышав странную возню в прихожей, забеспокоился, он поднялся с двуспальной кровати, одной ногой залез в штанину. На больше времени не хватило. Убийца трижды выстрелил с порога, смертельно ранив Блинова первой же пулей, которая вошла под сердце. Затем преступник присел в кресло у журнального столика. Он никуда не торопился, потому что успел сделать почти все дела, запланированные на вечер и ночь. Теперь он хотел немного передохнуть. На столике осталась пивная бутылка, пустой пакет из-под картофельных чипсов и еще пара окурков на полу.

        Человек открыл окно, чтобы легче дышалось, не снимая плаща, снова сел в кресло и, глотая пива и картошку, следил за агонией своей жертвы. Он скурил две сигареты почти до самого фильтра. Один из окурков погасил о переносицу лежавшего на полу Блинова.

        Покончив с пивом, убийца дважды выстрелил в голову своей жертвы с близкого расстояния. Пистолет без глушителя, кожу Блинова прожгли частички пороха. Никого из соседей ночные выстрелы не разбудили. Затем преступник поднял трубку телефона, стоявшего тут же, на столике, и позвонил Ануфриеву. Закончив разговор, вышел в прихожую и наткнулся на Чеснокову. Не решился стрелять, боялся наделать слишком много шума. Сходил на кухню, вытащил из-под мойки разводной ключ и кончил дело парой ударов по голове. Подумал и перетащил тело в ванную комнату. Не понятно почему. Возможно, не хотел, чтобы к утру у соседей снизу на потолке образовалось багровое пятно. Ушел, захлопнув за собой дверь.

        Оперативники выломали ее вместе с косяком, они ворвались в квартиру с часовым опозданием, когда убийцы след простыл. На лестнице собрались проснувшиеся соседи. Колчину осталось осмотреть следы преступления, теперь не представлявшие большого интереса. Ясно, что эти свидетели уже никогда не заговорят.

        Колчин наклонился, поправил распахнувшийся халат так, чтобы он закрывал бледные бедра Чесноковой, застегнул две пуговицы на груди. Он вышел из ванной, прошел на кухню. Открутив вентиль крана, налил большую чашку воды и выпил ее, но жажда не унялась. Колчин попил чая из носика заварочного чайника, сел на табурет у стола, привалившись спиной к стене. По воздуху плавали клубы табачного дыма. Два оперативника, одетые в штатское, стояли у открытого окна. Мрачные, с серыми лицами, они смолили сигареты и почему-то разговаривали шепотом. В том, что все прошло не так, как планировали, нет их вины. Колчин от нечего делать разглядывал разномастные пустые бутылки из-под иностранных ликеров и вин, для красоты выставленные на кухонных полках. На табурете в темном углу сидел Решкин. Чтобы чем-то себя занять, он тасовал замусоленную колоду карт.

        Мобильный телефон зазвонил в тот момент, когда звонка ждешь меньше всего.

        – Майор Колчин? – голос был незнакомым.

        – Точно.

        – Это старший оперуполномоченный капитан Павел Зуев. Звоню по поручению майора Варенцова. Он сейчас дом осматривает. У меня плохие новости.

        – Подождите минуточку.

        Колчин поднялся с табуретки, проскочил коридор, зажег свет в гостиной, где никого не было, плотно прикрыл дверь.

        – Говорите.

        – Мы сунулись в этот чертов дом, – сказал Зуев. – Света не было. Даже керосиновая лампа не горела. Но нас там ждали. По документам некие Ануфриев и Морозов. Они отстреливались, как сумасшедшие. Мы сразу же налетели на пули. Хорошо хоть среди наших никто не пострадал. Короче, не было шанса взять этих парней живыми. Оба убиты.

        – Они были нужны живыми. От мертвых толку мало.

        – Я же говорю, не было шансов взять хотя бы одного из них. Эти гады, засевшие в доме, видно, накачались какой-то хренотой, героином или другим дерьмом. Настоящие психи. Палили в белый свет, как в копеечку.

        – Черт побери, – Колчин дал отбой, положил трубку в карман.

        Прокурорских и ментов он решил не дожидаться, подумав, что никакой надобности в его присутствии нет. В квартире четыре сотрудника ФСБ, во всех деталях и так разберутся. Он поманил Решкина пальцем и следом за ним вышел из квартиры.

        Колчин следом за Олегом Решкиным вошел в гостиничный номер, закрыл дверь на ключ, миновав крошечный холл, остановился на пороге комнаты.

        Слишком много неприятностей выпало на одну ночь. Вздохнув, Колчин повесил плащ на вешалку, скинул ботинки. Подошел к окну и отдернул занавески, на город мутной волной наваливались дождливые предрассветные сумерки. Сев в кресло, поставил на журнальный столик портативный компьютер, подключил к нему мобильный телефон, заглянул в ящик электронной почты.

        Есть одно сообщение, отправленное из Москвы вчера в девять вечера. При помощи специальной программы Колчин перевел набор цифр в текст, пробежал глазами строчки и стер письмо. Ничего интересного. Решкин, даже не сняв ботинок, развалившись на кровати, закурил.

        – Ты не ошибся? – спросил Колчин.

        – Слушай, я не мальчик, – Решкин пыхнул дымом. – В таких вещах я не ошибаюсь. Сто процентов – это он.

        Задумавшись на минуту, Колчин набил на компьютере сообщение в центр. Текст заканчивался словами: «Специалистами ФСБ был прослушан разговор между Ануфриевым и неустановленным лицом. Лейтенант Олег Решкин утверждает, что голос человека, звонившего Ануфриеву, принадлежит Николаю Николаевичу Маркову. Этого человека Решкин допрашивал в следственном изоляторе города Краснодара. Как вам известно, Марков совершил побег из автозака, перевозившего его на вокзал для этапирования в Москву. Уверен, когда наши эксперты получат возможность сравнить аудио записи допросов, сделанные в краснодарском СИЗО с записью ночного телефонного разговора, они придут к тем же выводам, к каким пришел лейтенант Решкин.

        Если выводы лейтенанта верны, а голос действительно Маркова, то вполне обоснована следующая версия. Оказавшись на свободе, именно он при помощи сотрудников криминальной милиции Блинова и Ануфриева организовал и осуществил похищение Максима Сальникова. Позже, когда милиционеры «засветились» на продаже ворованного джипа, Марков решил ликвидировать их. Марков полгода назад был замечен в ресторане одного из самых роскошных курортов Германии Баден-Бадена в обществе некоего Вахаева. В свете этих событий первоначальная версия о похищении Максима Сальникова с корыстными целями представляется мало убедительной и необоснованной». Колчин зашифровал сообщение и отправил в Москву.

        Решкин подскочил с кровати и начал расхаживать по комнате от окна до двери и обратно.

        – Так я и знал, что ни хрена не выйдет, – бросил он на ходу. – Чувствовал, что мы не возьмем этих парней живыми. Вот и говори после этого о том, что у людей нет шестого чувства. Черт.

        Решкин помолчал пару минут. Он пыхтел сигаретой и, отвернувшись в сторону, наблюдал, как по стеклу ползут дождевые капли.

        – Сегодня мы уезжаем обратно в Москву, – сказал Колчин. – Больше нам нечего здесь делать.

        – Поедем, какого хрена, – отозвался Решкин, нервное напряжение последних часов сменилось безразличием и сонливостью. – Раз все провалилось, чего тут высиживать?

        Колчин не ответил. Он задумчиво тер ладонью подбородок, раздумывая над тем, когда лучше принять душ и побриться. Прямо сейчас или после пары часов освежающего сна.

        – Тут такая проблема, – Решкин на секунду задумался. – Короче, я рано женился и развелся тоже рано, теперь у меня ребенок семи лет, мальчишка. Моя бывшая жена Рита переехала в Москву, выскочила замуж за одного коммерсанта. На мой взгляд, он полное ничтожество. Но Ритка, что-то в нем нашла. Толстый кошелек наверное. Так вот, я разговаривал по телефону в бывшей женой. Она очень просила, чтобы я первого сентября пришел к школе. Сын пойдет в первый класс. Я, не подумав, согласился. А потом решил, что там мне лучше не появляться. Все родители придут расфуфыренные, все из себя такие модные, а меня даже костюма нет, чтобы на людях появиться. Времени на сборы в Москву у меня не было. Покидал в сумку, что под руку попалось. Ну, в чем я приду? В старых джинсах и свитере с дырками на локтях?

        – Дам я тебе денег на костюм, – пообещал Колчин. – Без отдачи. И довезу тебя до школы на хорошей тачке. Чтобы ты выглядел представительно.

        – Даже не в костюме дело, – поморщился Решкин. – Ритка не имеет представления, что я служу в конторе. Если она спросит, скажите, что я бизнесмен или какой-нибудь там хрен в администрации губернатора. Ладно? Честно говоря, к этой школе меня ноги не несут.

        – Не бери в голову, что-нибудь придумаем, – согласился Колчин. – Но на первый звонок все-таки надо сходить. Это ведь один раз в жизни бывает.

        Решкин бесцельно побродил по комнате пару минут и упал в кресло.

        – Скажи, что вас связывало с Сальниковым? Только служебные отношения?

        – Какая тебя разница?

        – Значит, есть разница. Мог бы и ответить.

        – Нас связывала дружба. Ну, пусть не дружба. Что-то вроде того. Однажды он спас мне жизнь.

        – Серьезно? Расскажите.

        – Не знаю, интересно тебе это или нет, – Колчин посмотрел на часы и решил, что времени в запасе еще много. – Как говориться, это было давно и в другой стране. Там работали две группы наших разведчиков нелегалов. Мы занимались своим делом, то есть собирали информацию. Но неожиданно перед нами поставили совершенно иную задачу. В том районе появился известный террорист по имени Хассан, с которым Сальников, давно втеревшись в доверие и, выдавая себя за «черного» торговца оружием, давно поддерживал контакт. Так вот, нашим группам поручили ликвидировать этого приятеля.

        – Это далеко от России?

        – Не могу назвать страну, – ответил Колчин. – Ну, это не так, чтобы очень далеко. Но одна из групп не смогла прибыть на место. Связь была отвратительная и погода стояла такая же. Самый конец весны, в тех краях это всегда жара и пыльные бури. Вокруг горы и песок. Короче, начать и закончить все дело должна была только моя группа.

        – А сколько людей в группе? Или это тоже тайна?

        – Разумеется, и это тайна. Но тебе-то ее доверить можно, – улыбнулся Колчин. – В группе нас было двое. Вася Гудзенко, капитан внешней разведки и я. Задача Сальникова заманить Хассана и его боевиков на один недостроенный промышленный объект, якобы на территории спрятан грузовик с оружием и боеприпасами. Еще в советские времена там начали возводить комбинат по производству медных окатышей. Но дело встало, объект забросили много лет назад. Словом, задача перед нами стояла не самая легкая. Времени на подготовку почти не было. Кроме того, не известно, сколько телохранителей у Хассана, их вооружение и так далее. Ну, я уже сказал, что вторая группа наших парней на место не прибыла. Но упустить Хассана мы не имели права. Следующая встреча могла состояться через год, а то и через два, это очень осторожный и умный человек. А за это время он таких дел наворочает, что тошно станет.

        Колчин прикурил сигарету, замолчал на минуту, вспоминая все подробности того вечера. Решкин тоже молчал, хотя на языке вертелся десяток вопросов.

        Глава тринадцатая

        В первых вечерних сумерках недостроенные корпуса завода медных окатышей выглядели так, будто по ним целые сутки работала вражеская артиллерия. Валерий Колчин уже третий час торчал на лестничной клетке между третьим и четвертым этажами административного здания. Он устроился на пластмассовом ящике, поставив его в простенке между двух оконных проемов и подстелив под зад ветошь. Попил воды и съел пару галет. Прикладом винтовки Колчин высадил стекло, каким-то чудом сохранившееся в одном из окон, вытащил из рамы острые осколки. Он часто поглядывала на часы на потертом ремешке. В полумраке стрелки светились мертвенным зеленоватым светом. Сальников обещал, что Хасан и его люди приедут на заводской двор около пяти вечера, но вот уже седьмой час, а клиентов все нет.

        От нечего делать Колчин поднимался с ящика и разглядывал большой заводской двор, когда-то перепаханный тяжелой техникой, теперь он зарос сорным кустарником и превратился в свалку. Груды битого кирпича, насквозь проржавевший экскаватор с опущенным ковшом, почерневший остов грузовика без движка и колес, несколько растрескавшихся бетонных плит, сваленных одна на другую, вдоль двора две траншеи в человеческий рост. Траншеи заросли желтой травой, местами осыпались. Напротив административного корпуса, в двухстах пятидесяти метрах через двор, склад готовой продукции. Приземистая, вросшая в землю, кирпичная коробка высотой в два этажа с обвалившимися углами, плоской крышей, на которой навалены почерневшие от времени вентиляционные короба. Металлические створки ворот сорваны с петель. Покорежены так, будто по ним прошла танковая колонна.

        На крыше склада занял позицию Василий Гудзенко, вооруженный автоматом. К вечеру нестерпимая жара сменилась холодом. Гудзенко торчит там третий час, видно, задубел на ветру, как член эскимоса. Ветер поднимал тучи песка и пыли, Гудзенко, чтобы укрыться от непогоды, где-то откопал и подстелил под себя ветхий матрас, набитый тряпками и дохлыми мышами. Сверху накрылся пустыми мешками из-под цемента. В своем укрытии он одну за другой смолил сигареты, время от времени из-под мешков показывалась его всклокоченная голова. Когда Колчин появлялась в окне, Гудзенко махал рукой из стороны в сторону. Этот жест означал, что все тихо.

        По сценарию Сальников, показывая дорогу до этой клоаки, заговаривает зубы Хасану, пытаясь притупить бдительность его людей. Можете убедиться, он один, совершенно беззащитен, нет ни ствола, ни рации. Когда вся эта паршивая компания оказывается возле склада, Сальников входит в помещение, чтобы там сесть за руль «Урала» и выгнать грузовик на двор. В кузове якобы находится оружие, за которым и приехал Хассан. Осматривать товар в помещении склада нельзя, электропроводка неисправна, люминесцентные лампы перебиты, сорваны с крюков. А на дворе еще светло, да и на столбе рядом с воротами склада горит единственная на всю округу лампочка в двести пятьдесят свечей. Итак, Сальников исчезает в темноте склада.

        Гудзенко стреляет первым, он старается попасть по колесам автомобилей, чтобы лишить противника возможности прорваться сквозь огонь на машинах. Люди Хассана, поняв, откуда по ним бьют, стараясь укрыться от пуль, залягут за машинами, с противоположной стороны от Гудзенко. И станут удобными мишенями для Колчина. В помещение склада, через ворота они не побегут. Там, в темноте, их может ждать новая смертельная ловушка, из которой живым не выберется никто. На это весь расчет.

        Но позиция Гудзенко не самая удачная. Так только он откроет огонь, его обнаружат. Контур темной человеческой фигуры на крыше здания хорошо просматривается снизу. Ответным огнем люди заставят Гудзенко залечь. Ему придется перемещаться с места на место по краю крыши, чтобы не стать легкой добычей стрелков. У Василия шансов мало, и, кажется, он уже помолился о спасении души.

        Позиция Колчина тоже оставляет желать лучшего, сектор возле подъезда административного здания – мертвая зона для снайпера. Этот прямоугольник нельзя обстрелять сверху, не подставившись под пули. В подъезд можно незаметно просочиться, подняться вверх по лестнице, захламленной строительной рухлядью. На верхнем марше между вторым и третьем этажом под сваленными у стены досками закреплена граната Ф-1, леска привязана к предохранительной чеке и лестничной решетке. В подъезде полумрак, леска невидима. Человек, который вздумает подняться наверх, зацепится за растяжку и плохо кончит. Это разовая страховка. Колчину не помешали бы глаза на затылке и немного везения. Кроме того, стрелять придется из положения стоя, но так быстро устают, начинают дрожать руки.

        Как Сальников станет выбираться из этой каши – сказать трудно. Когда начнется пальба, телохранители Хассана забудут о нем, станут думать о том, как сберечь от лишних дырок свои шкуры. Два дня назад Колчин вместе с Гудзенко побывал здесь, пристреляли винтовку и замерили расстояние от своих позиций до ржавого грузовика, до ворот склада и до середины двора, где развернутся основные события. Оптический прицел винтовки имеет шкалу дальности до цели, приблизительной дальности. Гораздо удобнее держать эти цифры в голове, а не сверяться с оптикой каждую секунду. Если приедут четыре-пять человек, исход схватки решиться быстро. Если народу будет больше, задача снайпера существенно осложняется.

        Винтовка СВД бьет одиночными выстрелами, в идеале, один выстрел – одно попадание. Но здесь развернутся не съемки коммерческого боевика, где человек с оптической винтовкой царь и бог на поле брани. Здесь прольется настоящая кровь, а не свекольный сок. А из снайперской винтовки часто мажут и очень хорошие стрелки.

        Колчин присел на ящик, натянула вязаную шапочку на лоб. Вытащил из кармана бушлата мятую пачку сигарет без фильтра, чиркнул спичкой. По подъезду поплыл серый дымок, табак горчил на губах. Если часы не врут, сейчас семь с четвертью вечера.

        Он раздавил тлеющий окурок подметкой башмака, сделал пару глотков солоноватой воды, съел шоколадный батончик и еще раз приложившись к горлышку фляжки, прополоскал рот. Колчин поднялся с ящика, выглянул в окно. На крыше склада стоял Василий Гудзенко, он подошел к самому краю, огороженному хлипкими гнутыми перильцами, едва достающими до бедер. Василий скрещивал над головой руки. Давал знак, что на дороге есть какое-то движение, с минуты все компания будет здесь.

        Колчин в ответ махнул рукой, мол, ясно. Он скинул бушлат, бросив его на ступени лестницы. Оставшись в камуфляжных штанах, подпоясанных ремнем, американских ботинках на шнуровке с голенищами, закрывающими щиколотки ног, и коричневом свитере с высоким горлом. Колчин натянул тонкие кожаные перчатки, вытащил из-за пояса пистолет, проверил обойму, передернув затвор, поставил курок в положение боевого взвода и, включив предохранитель, опустил пистолет в правый карман. Послышался звук автомобильных двигателей, работающих на малых оборотах.

        Колчин развязал тесемки рюкзака, вытащили оттуда два коробчатых магазина на десять патронов каждый. Патроны бронебойные, цельнометаллические со стальным сердечником, самый современный крутой бронежилет они прошивают легко, как картон. Звук автомобильных двигателей сделался ближе, вероятно, машины уже миновали ворота, въехали на заводскую территорию, сейчас они появятся из-за угла склада готовой продукции. Присев на ящик, Колчин положил винтовку на колени, вставил магазин в подаватель, щелкнула пружина. Он потянул затвор, досылая патрон в патронник.

        Еще раз протер фланелевой тряпочкой окуляры съемного оптического прицела. Вытащил из рюкзачка круглое зеркальце, отломанное от старой пудреницы. Колчин ногой отодвинул к стене ящик, поставил винтовку у ног, вжался спиной в простенок между окнами. На часах пять минут восьмого. Он вытянул вперед руку с зеркальцем. Теперь, не обнаружив себя, можно наблюдать за тем, что происходит во дворе и на крыше склада. Гудзенко отошел от края крыши. Присев на корточки, растопырил колени, поставив автомат между ног. На дворе стояли, не выключая двигателей, четыре автомобиля: «КАМАЗ» с синей кабиной и брезентовым тентом, два старых «фордика», темно бордовый седан «Вольво» с помятыми крыльями. Тачки остановились в ряд, первым в колонне «КАМАЗ», он в тридцати метрах от ворот склада. За грузовиком пристроился «Вольво», чуть поодаль, рядом с ржавым экскаватором, встали «форды». С позиции Колчина до экскаватора сто сорок метров.

        Из машин вылезли четверо, темных от загара мужчин и Максим Сальников. Теперь Колчин мог слышать обрывки чужих разговоров на иностранном языке. Интересно, сколько народа осталось в машинах? Еще человек пять? Люди не желают глотать пыль дворе, поэтому не выходят из автомобилей. На столбе горит одинокая лампа, спрятанная в металлический конус отражателя, ветер гонит песок и пыль. Фигуры людей и автомобили просматриваются неважно, и оптика тут плохой помощник. Правой рукой Колчин потянул вниз горловину свитера, вытащил висевший на шнурке серебряный крестик и поцеловал его. На удачу.

        В горле пересохло, а под ложечкой засосало от голода. Но сейчас не время утолять жажду. В рюкзаке банка рыбных консервов, хлеб, бутылка свежей воды. Он со вкусом перекусит, когда закруглит дело.

        Сальников выбрался из салона «Вольво», ботинки утонули в песке. Хассан, сбривший усы, перекрасившийся в светлого шатена, был одет не по местным обычаям и не по погоде, в дорогой темно серый костюм и легкие туфли.

        – Мне тут не нравится, – Хассан говорил так громко, что Колчин все слышал.

        – Мне тоже не нравится. Но я не могу хранить свои игрушки в другом месте.

        Сальников что-то тихо добавил, Колчин разобрал лишь слова «дерьмо». Отставив руку с зеркальцем, он смотрела на Сальникова, стоявшего лицом к административному корпусу. Он оставался спокойным, стоял на утонувшем в песке щите, сколоченном из досок, и смолил сигарету. Повернулся спиной к Колчину, показал пальцем на ворота склада. И заговорил громче, хотел, чтобы его услышали все, кто приехал сюда.

        – Сейчас я выведу грузовик из этой дыры, – сказал он.

        Реплика была адресована еще и Колчину. Что вроде сигнала: я пошел, будь наготове. На складе нет никакого грузовика с «игрушками» и погремушками. Там лишь строительный мусор, искореженный скелет электроподъемника, мешки с цементом, давно превратившимся в камень. Если Хассан и его люди все же увяжутся следом за Сальниковым, их нужно завалить первыми. Максим скроется в темном пространстве склада, ищи его с фонарями. Хассан покачал головой.

        – Выгоняй грузовик, – сказал он.

        В зеркальце Колчин видела спину Сальникова. Он неторопливо шагал к воротам и через несколько секунд скрылся из виду. В зеркальце Колчин видел, как, передвигаясь на карачках, Василий Гудзенко медленно добрался до края крыши. Привстал, развернулся в пол-оборота, опустил вниз ствол автомата. Стало так тихо, что Колчин услышал, как внизу негромко разговаривают люди. Гудзенко прицелился в «форд», стоявший последним. Одной очередью нужно вывести машину из строя, разбив моторный отсек. И хорошо бы прихлопнуть водилу. Гудзенко распрямил ноги, передернул затвор и, поймав цель, нажал на спусковой крючок. Автоматные выстрелы прозвучали тихо и как-то странно, будто по полу рассыпался сушеный горох. Длинная очередь пробила капот автомобиля, полоснула по ветровому стеклу, снова ударила по капоту. Отлетела решетка радиатора, лопнули фары. Кровь подстреленного водителя брызнула на стекла.

        Люди, стоявшие у «Вольво» не сразу сообразили, что происходит. Первым на землю рухнул Хассан. За ним залегли остальные. Лежа на боку, Хассан вытащил пистолет из подплечной кобуры, стал вертеть головой из стороны в сторону, стараясь понять, откуда прилетели пули. Гудзенко, расстреляв магазин, присел на корточки, сменил пустой автоматный рожок на снаряженный. Кажется, его не заметили. Бросив зеркальце на подоконник, Колчин поднял винтовку, прижалась щекой к прикладу, установил шкалу боковых поправок на единицу и, поймав в прицел мужскую фигуру, лежавшую на земле, нажал на спусковой крючок.

        Пуля вошла точно в основание шеи, перебив мозговой ствол. Человек умер, не успев вскрикнуть.

        Передернув затвор, Колчин навела ствол на второго мужчину, лежавшего по правую руку от Хассана. Выстрел. Пуля попала в затылок, в нижнюю часть головного мозга. Человек дернул правой рукой и затих.

        Хассан вскочил на ноги и побежал к складу, несколько раз оступился. Когда до ворот оставалось метров десять, сообразил, что бежать в темноту значит, подставиться под пули. Хассан, изменив направление, дунул к «КАМАЗу», спрятался за его высоким бортом. В это же время люди, остававшиеся в машинах, уже поняли, что к чему, дверцы распахнулись, как по команде. Боевики высыпали на заводской двор, рассредоточились кто где. Откинув тент грузовика, на землю спрыгнули двое рослых загорелых мужчин европейской внешности, они добежали до траншеи, скатились вниз по крутому почти отвесному откосу. За ними припустил водитель «КАМАЗа».

        Колчин выстрелил, почти не целясь в спину водителя. Пуля разорвала сердце, человек по инерции пробежал еще метра три, раскинул руки в стороны, словно собирался обнять землю, рухнул, проехавшись лицом по песку. Колчин не успел сообразить, сколько человек в общей сложности находилось в машинах. Приблизительно четырнадцать, если не брать в расчет Хасана. Четверо, считая водителя «форда», которого завалил Гудзенко, готовы. Осталось десять человек.

        – Всего-навсего, – прошептал Колчин и слизал языком каплю пота. – Всего-то десять. А то и меньше.

        Он отступил от окна в темноту лестницы. Двор плохо просматривался. Но хорошо видна траншея у склада, где залегли мужчины, выпрыгнувшие из кузова грузовика. Один из них высунул голову и ствол карабина, стал озираться по сторонам. Не теряя ни секунды, Колчин нажала на спусковой крючок. Пуля ударила в точку между носом и зубами, разорвав мозговой ствол. Человек закатил глаза и, перевернувшись через голову, кубарем скатился на дно траншеи. Его напарник не рискнул высунутся. Утопая в песке, залег на самом дне траншеи. Колчин, сделал шаг к окну, увеличив площадь обстрела.

        Гудзенко, перезарядив автомат, снова оказался у края крыши. Он видел, что все дверцы автомобилей распахнуты, но не мог понять, справился ли он с главной задачей, вывел ли из строя «форд», замыкавший колону. Гудзенко выпустил по машине длинную очередь, изрешетив ее вдоль и поперек, справа и налево.

        Израсходовав патроны, отбежал к вентиляционным коробам, присев на корточки, вытащил из подсумка снаряженный магазин, передернул затвор. И, согнув спину, отправился обратной дорогой на край крыши. Колчин, разглядывая через прицел винтовки затихший двор, увидела на куче щебня, поросшей жухлой травой, контуры человеческого тела. Мужчина, видимо, уже понял, что из автомата бьют сверху, с крыши склада. Он лег спиной к Колчину и сделался удобной мишенью. Сухой хлопок. Вылетела стреляная гильза. Пуля вошла в затылок, в основание черепа, и вышла через рот, выбив зубы и вырвав язык. Колчин отступил на шаг, разглядывая двор через светящуюся сетку прицела.

        Человеческая голова показалась из-за наваленных друг на друга бетонных плит. Показалась и исчезла. И снова вынырнула. Колчин плотнее прижался щекой к прикладу, прищурил глаз, правой рукой повернул маховичок боковых поправок. И выстрелил. Пуля ударилась в бетонную плиту, срикошетила. Голова пропала. Мимо.

        Стало жарко. Пот заливал глаза. Рукавом свитера Колчин вытер лоб, сорвал с головы вязаную шапочку. Пропитавшиеся потом, волосы повисли грязными сосульками. Он снова прижалась щекой к теплому прикладу. Никого не видно. Но там внизу есть люди. Гулкая тишина, от которой звенит в ушах. Мотор грузовика заглох. Слышно, как на низких оборотах работают движок «Вольво». Ветер набирает силу, он колышет ветки сухого кустарника, разросшихся во дворе, поднимает песок. Значит, его скорость от пятнадцати до восемнадцати километров в час. Пуля, выпущенная с расстояния ста тридцати метров, отклонится от точки прицеливания на шесть сантиметров. Это надо учесть, когда берешь цель в сетку прицела. Точка, в которую войдет пуля, будет находится ниже точки прицеливания. Выходит, что на том месте, где через снайперский прицел виден контур человеческой фигуры, ее на самом деле ее нет.

        Колчин переместился к левому оконному проему. Припав к резиновой гармошке, установленной на окуляре прицела, долго всматривался в темноту двора. Вот он. Есть. Человек в восточном полосатом халате, отжавшись ладонями, приподнялся с земли, совершил короткую перебежку, упал на кучу мусора. Стрелять неудобно. Видна лишь левая рука и нижняя часть плеча. На этот раз Колчин целился так долго, что ладони начали подрагивать, а дуло выписывало в воздухе мелкие спирали. Чем дольше целишься, тем меньше шансов попасть в цель. Кажется, человек намерен сделать еще одну перебежку, чтобы спрятаться за грузовиком. Он приподнялся, пригнувшись, побежал дальше. Колчин сделал поправку на упреждение и выстрелил.

        Человек остановился, посмотрел назад, будто его окликнули по имени. Пуля попала в бок, под ребра. Мужчина опустился на колени. Колчин добил его выстрелом в ухо. Пуля прошла навылет, сломав височные кости, выбила мозги. Человек рухнул на землю и больше не пошевелился. Снизу раздались пистолетные выстрелы. Но стреляли не в Колчина. Разлетелась на мелкие осколки лампочка, висевшая над складом.

        Гудзенко, присев на колено, выпустил две длинных очереди по темному двору. Он поливал свинцом пространство, не видя ни единой цели. Израсходовав патроны, не стал отступать к вентиляционным коробам, чтобы не терять времени. Оставшись на краю крыши, перезарядил автомат. Снизу раздалось несколько сухих пистолетных хлопков. Гудзенко повалился на бок, отполз в сторону, ухватившись за ремень автомата, он волочил оружие за собой. Оказавшись в безопасности, сел на гудрон, скинул бушлат, раскрыл перочинный нож. Разорвал на груди черную рубашку, оставшись голым по пояс, ножом распорол ткань на длинные лоскуты. Пока силы не ушли вместе с кровью, нужно наложить повязку. Иначе дело дрянь. Пуля попала в правую часть груди, чуть ниже ключицы. Легкое, кажется, не задето. Действуя одной рукой, Гудзенко кое-как наложил повязку, перезарядил автомат.

        – Лежи, не высовывайся, – прошептала Колчин. – Лежи.

        Гудзенко подполз к краю крыши, по всполохам выстрелов, он уже определил то место, откуда прилетела пуля. Расколотая надвое бетонная плита неподалеку от административного корпуса. За ней лежит человек. Гудзенко прищурился, опустил ствол. Кажется, он видит контур человеческой фигуры. Выстрелы грянули с той и другой стороны одновременно. На этот раз снизу били из автомата короткими очередями.

        Из окна Колчин видел, как правая нога Гудзенко подломилась. Вскрикнув от боли, он полоснул по бетонной плите, за которой уже не было человеческой фигуры. Через секунду оружие вывалилось из рук и полетело вниз. Гудзенко пошатнулся, как пьяный, схватившись за живот, навалился телом на хлипкие перила, ограждавшие периметр крыши. Перила, не выдержав тяжести человеческого тела, заскрипели и наклонились. Оказавшись на самом краю крыши, Гудзенко еще продолжал сжимать железную палку поручня. Еще одна коротка очередь. Пальцы разжались, Гудзенко полетел вниз, в полете он перевернулся через голову. Тело ударилось в ржавую форму, предназначенную для замеса бетона, выбило из нее звук, похожий на удар треснувшего церковного колокола.

        Колчин еще пару секунд назад вычислил позицию стрелка, который вел огонь по крыше склада. Человек с автоматом прятался за гусеницей ржавого экскаватора. Не сверяясь с делениями прицельной сетки, он определил расстояние на глаз: сто сорок метров. Главное – не промахнуться. Колчин сделал глубокий вдох, задержал дыхание. Руки словно одеревенели, предательская дрожь исчезла. Он плавно надавила указательным пальцем на спусковой крючок. Выстрел. Пуля вошла в шею, брызнул фонтанчик крови. Человек выпустил из рук автомат, медленно осел на землю. Привалившись спиной к гусенице экскаватора, вытянул ноги, задрал голову кверху. Глаза закатились к темнеющему небу.

        Новая автоматная очередь ударила откуда-то слева. Колчин вздрогнул от неожиданности. Пули прошли вдоль и поперек окон, попали в стену за его спиной, отколов от кирпичей сухую штукатурку. Колчин отступил к лестнице, но было поздно. Новая очередь. Пули изрешетили оба оконных переплета. Полетели щепки. Горячая пуля ударила в бок, сбила его с ног. Ремень сорвался с плеча, винтовка выпала из рук. Колчин потерял сознание, но через несколько секунд пришел в себя.

        Он лежал на ступеньках лестницы, правый бок чуть ниже ребер болел так, будто на него выплеснули кружку крутого кипятка. Свитер и правая штанина уже успели пропитаться кровью. Стекая по ноге, кровь попала даже в солдатский ботинок. По окнам продолжали бить короткими очередями. На минуту стрельба затихала. Затем новая короткая очередь и снова тишина. Колчин задрал свитер, ранение сквозное, ничего особенного, бывало и хуже. При падении он сильно ударился затылком о ступеньку. То ли от потери крови, то ли от этого удара голова налилась тяжестью, начинала кружиться. Колчин ногой подтянул к себе рюкзак, нашарил на его дне склянку с антисептиком, зубами вытащил пробку. Выплеснул жидкость на рану. Оторвав полоску пластыря, закрепила марлевый тампон. Нужно бы обработать выходное отверстие от пули. Но до него не дотянуться.

        Подняв винтовку. Оружие упало неудачно, на левую сторону ствольной коробки, где закреплен оптический прицел, теперь он бесполезен, но можно пользоваться обычным открытым прицелом. Колчин вытащил из кармана снаряженный магазин, перезарядил винтовку. И вжал голову в плечи. По окнам выпустили еще одну очередь. Нужно немедленно решить: уходить отсюда или оставаться на месте. Если подняться вверх на два марша, окажешься на крыше административного здания. Но теперь, раненому, будет трудно прятаться. Кроме того, все эти перемещения приведут к дополнительной потери крови. Он наверняка еще не раз потеряет сознание. По кровавому следу его разыщут и добьют. Решено: он остается.

        Автоматная очередь еще дважды прошлась по окнам. Стрельба стихла. Колчин, низко пригнув голову, сидел на нижней ступеньке и ждал, следя взглядом за перемещением секундной стрелки часов. Один круг, второй, третий. Внизу послышались тихие голоса. Далекие отблески света доставали сюда, на площадку между третьим и четвертым этажом. Светя фонариком, вверх поднимались двое мужчин. Колчин, ухватившись за перила, поднялась на ноги, спустилась на несколько ступеней вниз. Остановившись посередине лестничного марша, прижался спиной к стене. Голова еще кружилась, но так легче сохранять равновесие. Голоса сделались ближе. Видимо, гости шли друг за другом, выдерживая безопасное расстояние. Голос гулко разносился по замкнутому пространству подъезда.

        – Сейчас, – один голос низкий с хрипотцой. – Мы просто поднимемся и добьем снайпера. Если он еще дышит.

        Колчин вытащил пистолет, выключила предохранитель. Ладони оказались теплыми и скользкими от крови. Но от винтовки мало толку, ее длинный ствол не годится для ближнего боя. Руки дрожали, пистолетная рукоятка так и норовила выскользнуть из пальцев. Свет фонарика и голоса сделались еще ближе. Видимо, мужчина, идущий впереди, уже миновал второй этаж, на минуту остановился, освещая дорогу фонарем, и продолжает медленно подниматься выше. Теперь совсем близко от него граната и леска, протянутая вдоль ступеньки. Лишь бы человек не заметили растяжку.

        – Зачем подниматься? Смотреть на труп?

        – Заткнись.

        – Я думаю, что.

        – А ты не думай. Что это?

        – Где?

        – Да вот же, за досками?

        В следующую секунду грохнул взрыв. По подъезду разлетелись доски, щепа, осколки битого кирпича. С потолка посыпалась штукатурка. Снизу поднялся столб цементной пыли, такой густой, что глаза сами собой закрылись. Уши заложило, но через несколько секунд слух вернулся. Колчина шатнуло, он упала, ударившись прошитым пулей боком о ступеньки. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев. Кто-то пронзительно закричал внизу. Крик перешел в стон и быстро стих. Фонарь внизу продолжал светить. Этот свет колебался, световой круг шарил по стенам. Но сквозь густую завесу пыли стало невозможно разглядеть даже ладонь вытянутой руки.

        Колчин лежал на лестнице, чувствуя, что из открытой раны льется кровь. Он слышал шаги, кто-то карабкался вверх. Он пыталась нашарить пистолет, ладони натыкались на какой-то мусор, ствола не было. Неожиданно руки ослабли, Колчин снова провалился в забытье. Он очнулась оттого, что кто-то, схватив его за кисти рук, вытащил вверх, на лестничную площадку. Колчин головой пересчитал ступеньки. Человек навалился на грудь, сел на живот, расставив ноги в стороны, сжал бедра. И несколько раз, отведя назад руки, ударил открытыми ладонями ему по лицу. Из правого уха пошла кровь, она капала за горловину свитера.

        Колчин открывал глаза, но почти ничего не видел. Хассан, всклокоченный, в пиджаке, разорванном на спине и плечах, с лицом серым от цементной пыли, поочередно отводил за спину то правую то левую руку, продолжая наносить удары по лицу и шее. Наконец, отбив ладони, остановился.

        – Где твой друг? – спросил он.

        Хассан тяжело дышал, из полуоткрытого рта воняло, как из помойки, с нижней губы капала слюна. Лоб, подбородок и щеки Хассана глубоко исцарапаны, будто он недавно поймал бешеного кота, чтобы открутить ему голову. Схватка с котом закончилось неудачно.

        – Слышишь меня? – прошептал но, потому что голос неожиданно пропал. – Слышишь?

        Колчин пытался плюнуть в лицо противника, но глотке пересохло.

        – Ну, что молчишь? – Хассан оскалил зубы. – Говори, спасай шкуру.

        – Я скажу, скажу. Дай передохнуть. Фу, не могу, тяжело, – выдавил из себя Колчин. – Скажу. Возвращайся, гад, домой. И трахни свою мать и сестру, извращенец. Проклятый педераст.

        Хассан, размахнувшись, справа и слева, влепил две тяжелые пощечины. Рот Колчина наполнился кровью, он не мог говорить. Только что-то промычал и помотал головой. Хассан приподнялся.

        – Где твой друг, который притащил нас сюда? Спрашиваю последний раз.

        Колчин закрыла глаза. Все кончено. Он почувствовал, укол ножа. Обоюдоострое лезвие, пропоров свитер, ужалило между пятым и седьмым ребром. Колчин до боли сжал зубы. Кажется, все. Впереди темная бесконечность. Жизнь после смерти? Какая непроходимая чушь.

        Колчин услышал близкий хлопок пистолетного выстрела. Кровь Хассана брызнула на лицо. Выронив нож, боевик повалился на пол.

        Сальников, ногой отпихнул Хассана в сторону. Склонившись над Колчиным, прижал ладонь к его шее. Сердце билось, как часы. Удар, удар. На разорванном свитере расплывались багровые круги. Сальников шагнул вперед, ухватив Хассана за плечо, перевернул его на спину. Пуля попала в спину, прошла навылет через грудь. Хассан, широко раскрыв рот, хрипел и тихо кашлял, на губах выступила пена. Нож с деревянной рукояткой и стальным тыльником валялся у стены.

        – Ты, кажется, меня искал? – Сальников сплюнул вязкую слюну пополам с цементной пылью. – Искал? Ну вот, я здесь.

        Хассан прижав ладони к ране, молчал. Не тот случай, когда что-то решают слова. Сальников приподнял ствол, добил раненого двумя выстрелами. И снова склонился над Колчиным, подложил ему под голову рюкзак, задрал свитер до самой шеи. Осмотрел пулевое ранение, кончиками пальцев ощупал затылок и шею.

        – Как ты? – спросил Сальников.

        – Бывало и хуже, – Колчин, оттолкнувшись рукой от пола, попытался привстать. – Царапина на боку. И всех дел. Я думал, ты опоздаешь.

        – Машина – с другой стороны корпуса. Сейчас отвезу тебя к одному местному лекарю. Он тебя заштопает. Я тебе помогу дойти до машины.

        – Сам дойду. Только голова кружится.

        – Пройдет, – сказал Сальников. – Ты сильно приложилась затылком. И крови потерял. Ну, пару стаканов. Или чуть больше. Завтра уже будешь на ногах. На тебе раны заживают быстро.

        Глава четырнадцатая

        Москва, Сокольники. 27 августа.

        Владимир Федорович Сальников беспокойно вертелся на скамейке, стоявшей у входа в центральную аллею Сокольников. Поглядывая то вправо, то влево, он едва не свернул шею. Но подполковник Сергей Васильевич Беляев, назначивший встречу, опаздывал на добрых четверть часа.

        История началась сегодняшним утром. Накануне отец Владимир перебрался из гостиницы при Даниловом монастыре в свою квартиру, решив, что душевного успокоения он не найдет нигде до тех пор, пока не отыщется Максим и его жена. Телефон, стоявший на кухонном столе, зазвонил в тот момент, когда Владимир Федорович вышел из ванной и, решив перекусить, чем Бог послал, залез в холодильник. Беляев сказал, что есть важная информация, которая наверняка заинтересует священника, хорошо бы встретиться и поговорить на нейтральной территории, в парке или сквере.

        Священник привел в порядок бежевый выходной костюм, погладил сорочку и, забыв о завтраке, выскочил из квартиры, заперев дверь. Спешить некуда, но Сальников так разволновался, что пришел в условленное место почти на час раньше назначенного времени.

        Беляев присел на скамейку, когда священник уже перестал надеяться, что встреча состоится. Ладонь, которую Беляев протянул для пожатия, оказалась холодной и твердой, как доска.

        – Хотел сообщить вам следующее. Джип Максима Сальникова появился на автомобильном рынке в Чебоксарах. Наблюдение за продавцом установили, ночью его попытались задержать, но он оказал вооруженное сопротивление и погиб в перестрелке. Личность этого человека установили. Но это почти ничего не дает следствию.

        Беляев замолчал, неторопливо вытащил пачку сигарет, потряс, как дитя погремушку, зажатый в кулаке коробок спичек, прикурил. Видимо, ожидал реакции священника на свои слова, Сальников пожал плечами, собираясь с ответом.

        – Этого и следовало ожидать, – сверкнул глазами отец Владимир.

        – Не понимаю, что вас так рассердило, – Беляев пожал плечами. – Мы доведем дело до конца.

        – Доведете, не сомневаюсь, – хмыкнул Сальников. – Пройдет год, а там сбросите все в архив и забудете, будто ничего не случилось.

        – Я уже сказал, что мы надеемся на вашу помощь.

        Сальников промолчал. Он чувствовал, что сердце заходится, выскакивает из груди, а воротник рубашки стягивает шею, как удавка.

        – Преступники потребовали выкуп, – сказал он. – Мне кажется, лучше заплатить деньги. В этом случае у Максима и его жены появится шанс. Или я ошибаюсь?

        – Давайте начистоту, – ответил Беляев. – Получив деньги, бандиты, как правило, убивают заложников.

        – Возможно, у Максима будет больше шансов выжить, если следственные органы не станут копаться в этом деле, – Сальников хотел выразиться грубо, но сдержался. – Вы просто поможете мне с деньгами. Или это слишком крупная сумма?

        – Дело не в деньгах, – покачал головой Беляев. – Жаль, что разговора не получилось. Я еще свяжусь с вами.

        Он поднялся со скамейки и ушел, прихрамывая на правую ногу. Сальников высидел еще пять минут, ожидая, когда следователь уберется из парка. Встал и быстрым шагом, едва не бегом, заспешил к выходу. Он жалел, что потерял время на бестолковый разговор с этим мужиком.

        На сердце было тревожно, временами казалось, он чувствует приближение собственной кончины. Сальников вернулся домой, подошел к зеркальному трюмо, присел на пуфик и, повернул к себе застекленную фотографию покойной жены в рамке из дуба, сказал:

        – Маша, я делаю то, что сделал бы на моем месте любой человек. Делаю все, что могу. Максим нам все рано что родной сын, которого мы когда-то давно потеряли.

        Сальников присел к письменному столу у окна, достал из ящика стопку бумаги и чернильную ручку. Около часа он составлял завещание, расписывая, какие вещи в случае его преждевременной смерти или трагической гибели следует продать, как распорядиться тем немногим, что нажито за долгую жизнь. «Деньги, лежащие на моем счету в банке, прошу направить на нужды домового храма святого апостола Иоанна Богослова, где я имел честь служить протоиереем», – писал отец Владимир. Он перечитал завещание дважды, решив, что бумага составлена толково.

        Утром он заверит завещание у нотариуса и передаст в адвокатскую контору. Таким образом, имущественные вопросы будут как-то улажены.

        Москва, Теплый Стан. 29 августа.

        Колчин открыл все окна, чтобы выгнать из комнат запахи прокисшего пива и табака, насквозь пропитавшие квартиру. Эта хата никогда не была образцовым семейным гнездышком. Но Решкин, проживший здесь каких-нибудь два-три дня, сумел превратить стандартную «двушку», обставленную старой мебелью, и никогда не блиставшую чистотой, в настоящую помойку. Сотрудники внешней разведки изредка использовали квартиру для встреч с агентурой, иностранцами, бывавшими в Москве. Последние пару месяцев нога человека здесь на ступала. И в квартире временно поселили Решкина. Теперь по всем углам валялись его скомканные шмотки, пачки из-под папирос.

        Полчаса назад Решкин, получив на руки некоторую сумму, сказал, что ему хочется прогуляться по городу, а заодно уж присмотреть себе приличный костюм, и отбыл в неизвестном направлении. Когда в дверь позвонили, Колчин поставил набитый мусором пакет на пол в прихожей, сбросил цепочку и повернул замок. Беляев, переступив порог, тряхнул руку Колчина.

        – После трех отгульных дней ты стал похож на человека, – сказал Беляев.

        – Если это комплимент, спасибо.

        Не снимая ботинок, подполковник прошел в комнату, покосившись на пакет с мусором.

        – И что ты возишься с этим Решкиным? – Беляев сел в кресло, открыл портфель и вытащил тонкую папку с бумагами. – Он всего-навсего лейтенант. Субъект с гонором. Если так пойдет дальше, можешь наниматься к нему в денщики. Станешь чистить ботинки, бегать за пивом и сигаретами.

        – Не подкалывай. По большому счету, он нам здорово помог, – Колчин устроился в соседнем кресле. – Я нянькаюсь с Решкиным, потому что он нам наверняка еще пригодится. Следствие до сих пор могло топтаться на месте.

        – Нам помог случай, – сурово покачал головой Беляев. – Да Решкин узнал голос Маркова. Пока это все его заслуги. За такие вещи медаль не вешают, даже премию в размере месячного оклада не выписывают. Решкин помог. А дальше все закрутилось само по себе, без его участия. Случай, не более того.

        – Что со священником?

        – Я встретился с ним в Сокольниках, коротко переговорил. Он сильно нервничает. Этого и следовало ожидать. Единственный ребенок отца Владимира умер в возрасте шести лет от пневмонии. Максим для него – родной сын. Единственный близкий родственник.

        Беляев бросил портфель на диван, потряс в воздухе папкой с бумагами, давая понять, что не хочет тратить время на пустую болтовню, когда есть важные новости.

        – Наконец установили личность типа, организовавшего похищение Максима Сальникова, – объявил он, положил папку на столик и смачно припечатал ее ладонью. – Здесь все материалы, какие удалось собрать. Зовут его, разумеется, не Марков Николай Николаевич, а Гребнев Юрий Евгеньевич. Тридцать восемь лет, не судим, разведен, детей не имеет. Родился и жил в Волгограде, в семье единственный сын. Отец из обрусевших поволжских немцев, скончался десять лет назад. Служил бойцом пожарной части при одном из закрытых НИИ. Мать, в девичестве Нифонтова, до выхода на пенсию работала начальником почтового отделения. Сейчас доживает век в доме престарелых. По ее словам, не помнит, когда последний раз выдела сына. Ну, сам все прочитаешь.

        – Лучше ты перескажи своими словами. Тебя слушать, это не копаться в казенной макулатуре.

        Беляев встал и, заложив руки за спину, стал расхаживать по комнате. Его рассказ оказался куда содержательнее, чем ожидал Колчин.

        Об этом персонаже известно не так уж много. Рос талантливым парнишкой, с помощью отца в совершенстве выучил немецкий язык, изучал также французский и английский. Но всегда оставался человеком не сдержанным на руку, слишком вспыльчивым. После окончания школы поступил в один из московских технических вузов, но был отчислен с третьего курса за жестокую драку в общежитии, когда на больничную койку попали сразу два учащихся пятого курса. На счастье Гребнева, уголовное дело удалось как-то замять.

        Потом загремел в армию. Службу проходил в Североморске в спецчастях морской пехоты. Характеристики положительные, отличник боевой подготовки, высокий интеллектуальный коэффициент. По окончании службы поступает в Рязанское училище ВДВ. Там добрался до четвертого курса и был отчислен за то, что смертным боем избил офицера, якобы задолжавшему деньги и не жалевшему их возвращать. Спасибо, под трибунал не отдали. Дело давнее, темное, что произошло на самом деле, теперь уж никто не вспомнит. Годы учебы, как говориться, не прошли даром. Гребнев владеет всеми видами стрелкового оружия, приемами рукопашного боя, подрывным делом, топографией, маскировкой, может ориентироваться на местности без карты, прыгать с парашютом, отлично плавает и так далее.

        Он возвращается в Волгоград, устраивается на курсы метрдотелей со знанием французского языка, регулярно посещает атлетический зал «Богатырь». Там Гребнев знакомится с местными спортсменами, некоторые из которых впоследствии станут ударной силой его банды. Около трех лет он работал в ресторанах крупных городских гостинец, но опять влип в какую-то историю, на этот раз Гребнева подозревали в краже крупной суммы валюты из номера иностранца, крутого коллекционера русского антиквариата. Интурист при ближайшем рассмотрении оказался нашим бывшим евреем, теперь проживавшим в Израиле. Он приехал в Россию с телохранителем, собирался обтяпать кукую-то выгодную сделку, но наличность увели из-под самого носа. Гребнева несколько раз допрашивали милиционеры, но так и не получили признательные показания, и он остался на свободе.

        После того памятного случая с коллекционером Гребнев больше не искал работу, он сколачивает бригаду из качков, принимается утюжить местных коммерсантов. О его группировке милиции известно не так уж много. Малочисленная банда, от десяти до пятнадцати бывших спортсменов, которая бралась за любой криминальный бизнес: торговлю наркотой, похищение людей, рэкет, мошенничество, возможно, занималась заказными убийствами. Банда Гребнева никогда не имела ни собственной территории, ни своего легального бизнеса, она мигрировала, окучивая различные коммерческие структуры.

        Контролировала несколько продовольственных магазинов в Центральном районе Волгограда, оптовый рынок, фирму, занимавшуюся строительством дач. Бригада не была связана с ворами старой закалки, Гребнев презирал судимых уголовников, живущих по закону, в разговорах почти не употреблял блатной лексики. Любимые поговорки: «Деньги не пахнут» и «Взятки любят тишину».

        Некоторые его бойцы погибли во внутренних разборках, некоторых отстреляли бандиты из других группировок, двое из оставшихся в живых по сей день мотают срока за тяжкие преступления. Один из этой парочки умирает от костного туберкулеза на Колыме. Второму, некоему Владиславу Петрову по кличке Серый, во время лагерной разборки в одной из мордовских колоний выковыряли ложкой правый глаз. Это случилось в два года назад, теперь у Серого другой кликан, – Циклоп. Из Мордовии его перевели в колонию строго режима под Владимиром. На Гребнева было совершено не менее четырех покушений, но чудесным образом он ушел от пули и тюремного срока, что свидетельствует о его ловкости и профессиональных навыках.

        После того, как группировка прекратила свое существование, следы Гребнева затерялись, из Волгограда он уехал. Теперь об этой команде толком никто ничего не помнит.

        – Каким образом удалось установить, что Гребнев и Марков одно и то же лицо? – не удержался от вопроса Колчин.

        – Выяснить личность Гребнева, удалось, отработав версию с бывшим сотрудником криминальной милиции Евгением Блиновым, он же Блин, убитым в ночь на двадцать шестое августа в Чебоксарах, – ответил Беляев. – Из архива подняли розыскное дело Блинова. Отработали всего его контакты. Друзей, родственников, знакомых и прочее. В свое время Блинов, служил в криминальной милиции Волгограда.

        – И что?

        – По материалам служебного расследования, которое проводила служба собственной безопасности, он предоставлял крышу некой бандитской группировке, имея свой процент с каждого крупного дела. Лидером этой банды был наш старый знакомый Марков, он же Гребнев. Материалы на него, фотографии, пальчики, агентурные сведения, имеются в розыскном деле. Короче, личность Гребнева установили через связи Блинова. В свое время управление собственной безопасности провело внутреннее расследование, Блинова хотели прижать, но доказательная база оказалась слабой. И живых свидетелей нет. Блинов из милиции не ушел, он переехал в Нижний Новгород, где жила его мать, и продолжил службу в системе МВД.

        – Да, история.

        – А дальше следует цепь происшествий, о которых ты все знаешь, – Беляев упал в кресло. – Полгода назад Гребнев засветился в Германии компании Рамзана Вахаева. Летом его задерживают в Краснодаре, где Гребнев получает большие деньги от того же Рамзана Вахаева. Чеченцы организовывают побег Гребнева из автозака. Далее следует похищение нашего агента Максима Сальникова. Чуть позднее – расправа над ментами, продававшими джип. И один из ментов старый знакомый Гребнева – Блинов.

        – Кое-какие вопросы лично у меня еще остаются, – сказал Колчин. – Надо бы побольше узнать об этом Гребневе. Циклоп сидит под Владимиром. Если выехать с утра пораньше, днем будешь на месте.

        – Не вижу смысла. Нам не нужен Циклоп. Не сегодня завтра, когда Гребнев выйдет на контакт с Сальниковым старшим, мы его прихлопнем. И делу конец. Впрочем, съезди, проветрись. Я не возражаю.

        Глава пятнадцатая

        Владимирская область, колония строго режима №. 30 августа.

        Обед закончился в час дня, и жилая зона снова опустела.

        От ворот вахты до барака личных свиданий две минуты хода. Капитан Томшин, заместитель начальника колонии по режиму, проводил Колчина до крыльца. Узнав, что Циклопа еще не привели, четверть часа посидел на лавочке, отвечая на вопросы московского гостя. Томшин здесь человек новый, всего полгода на этой должности, поэтому со всеми зэками как следует не познакомился.

        Накануне, узнав о приезде в колонию сотрудника внешней разведки, он перелопатил дело Владислава Петрова и пришел к выводу, что Циклоп, на воле беспредельщик и полный отморозок, стал не самым плохим заключенным. За два года, что он здесь парится, всего четырежды побывал в штрафном изоляторе. Да и проступки у него мелкие. Запустил миской с горячей баландой в лицо повара, не снял шапку перед надзирателем, а затем, когда тот сделал замечание, плюнул ему в лицо и так далее. Сюда он переведен из мордовской колонии, где у Циклопа возникли серьезные трения с местными авторитетами, его лишили одного глаза, тамошняя администрация опасалась за жизнь своего подопечного.

        На суде Владиславу Петрову прокурор предъявил двенадцать эпизодов, в том числе разбойные нападения и мокрые дела, но бандит через своих друзей, оставшихся на воле, нанял трех лучших в городе адвокатов. В итоге удалось доказать лишь один эпизод. Циклоп, возвращаясь с вечеринки, остановил машину возле коммерческого павильона «24 часа», хотел выйти и купить пива, когда раздались пистолетные выстрелы. Он упал на пассажирское сидение, сделав вид, что убит, вытащил из-под кресла пистолет и ответным огнем через лобовое стекло уложил двух нападавших. Расстреляв всю обойму, вышел из машины, хотел убедиться, что киллеры мертвы, но увидел человека в телефонной будке. Это был восемнадцатилетний парнишка, студент первокурсник, звонивший родителям, предупредить, что задерживается, потому что долго нет автобуса.

        Циклоп, слишком пьяный и возбужденный, решил, что парень звонит в милицию. Не долго думая, достал из багажника «Опеля» помповое ружье шестнадцатого калибра и трижды выстрелил. Картечь разнесла телефонную будку. Петрову светило пожизненное заключение, но адвокаты, завалив судебные инстанции протестами и апелляциями, добились двенадцати лет строгача. Жена Петрова развелась с ним, когда муж еще не добрался до пересыльной тюрьмы, оставила себе все имущество, загородный дом, три квартиры в Волгограде и одну в Москве. Из близких родственников у Циклопа остается родная сестра и племянник, великовозрастный дебил, которого этим летом арестовали за вооруженное ограбление двух работяг.

        – Я работаю в этой системе без малого десять лет, – сказал на прощание Томшин. – На моей памяти такое впервые. Ну, когда ваше серьезное ведомство интересуется уголовным отребьем.

        – Меня интересует не сам Циклоп, только его связи, – коротко ответил Колчин. – Дружки на воле.

        – Заключенный Петров Владислав Николаевич номер тридцать шесть дробь четырнадцать, осужденный по статьям.

        На пороге комнаты свиданий стоял двухметровый верзила в черной казенной курточке и штанах не по росту, едва прикрывавших лодыжки. В пудовых кулаках он мял пидарку с длинным козырьком. Целый глаз смотрел на мир со злым прищуром, левый стеклянный глаз напоминал светлую пуговицу от пальто.

        – Садись.

        Колчин раздраженно махнул рукой, словно отгонял назойливую муху. И, дождавшись, когда Циклоп устроится на табуретке, встал и развернул перед его носом удостоверение следователя Генеральной прокуратуры.

        – Хорошая фотография, – одобрил Циклоп, не проявив ни страха, ни любопытства.

        – Тут, на зоне, не уважают мокрушников вроде тебя, – Колчин бросил на стол коробок спичек и раскрытую пачку «Явы». – Зоны живут по старым воровским понятиям. И тебе, бандиту новой волны, тут не сладко. Глаз ты уже потерял. Возможно, скоро и голову в сортире утопят.

        Стеклянный глаз Циклопа, оставался широко открытым. Века целого глаза подергивались от тика. Казалось, он кривляется, строит рожи, ради хохмы хочет рассердить, вывезти из себя прокурора.

        – Класть я хотел на все их понятия. Я в авторитете, потому что не подставляю задницы и не держу член, когда кончает кто-то из паханов.

        – Все равно хреноватая жизнь, – продолжил Колчин. – Норму в столярном цехе ты не тянешь, на ларек денег нет. А прежние дружки, Гребнев, например, о тебе давно забыли, даже посылки с грошовой махоркой ни разу не прислали.

        – Значит, он еще жив?

        – Он стал нашей головной болью. Но к Гребневу мы еще вернемся. Я говорю, что с воли никто кроме сестры Ларисы тебя не греет. Но ты же знаешь, что она одинокая женщина. Развелась со своим алкашом три года назад, с тех пор вламывает на двух работах. Вырастила сына Сережку. Те передачки, которые она тебе присылает. Короче, деньги на нее с неба не валятся.

        – Мы с Тонькой свои люди. Сочтемся. А вы не давите на слезные железы инвалида.

        – Я бы мог кое-что сделать для тебя.

        – Не сомневаюсь, – усмехнулся Циклоп.

        – Мне нужна кое-какая информация. Так, мелочи прежней жизни. Я не верю, что всю вашу волгоградскую команду отстреляли. Кто-то кроме Гребнева наверняка остался на воле. Собственно, о нем самом нам мало что известно. Я задам тебя два десятка вопросов и угощу настоящим кофе, у меня его полный термос. Нас интересует все, что ты сможешь вспомнить. Контакты, дружки, женщины. А я в свою очередь.

        Колчин достал из сумки бумагу и ручку. Поставил на стол термос и пару пластиковых стаканчиков. Циклоп облизнулся и сглотнул слюну.

        – Начальник, я не ссучился. И друзей за пайку хлеба или чашку кофе не закладываю. Мне в этой роскоши до звонка париться, – Циклоп обвел взглядом убогий крысятник с решетками на окнах и часто заморгал глазом. – Пересуда не будет, по закону не положено. Срок не скостят, потому что сижу я по мокрой статье. В другую колонию не прошусь. Так что, от вас, начальник, мне ничего не нужно.

        – Не спеши отказываться, – покачал головой Колчин. – Авось, переведут с общих работ на хлеборезку, в библиотеку или санитаром в медсанчасть. Хочешь, на месяц положим тебя в больницу на обследование. Будешь пить кисель, листать газетки и бока пролеживать на чистой койке. А?

        – Сегодня не базарный день. Мне до лампочки должности лагерных придурков, все эти хлеборезки и медсанчасть, – процедил сквозь зубы Циклоп. – Если уж мне суждено тут сдохнуть, сдохну на общих работах.

        – Подыхай, – разрешил Колчин. – Это легче всего. Кстати, насчет сестры. Я тут навел справки в администрации у вашего заместителя начальника по режиму. Он говорит, что в нынешнем году тебе пришли от нее шесть писем. Три месяца назад, когда ты не сачковал на работе, получил разрешение сделать один телефонный звонок. Что-то вроде премии. Ты позвонил сестре. И очень расстроился после того разговора. Догадываюсь, о чем была беседа. Твой племянник Сережа вместе с приятелем избили двух подвыпивших мужиков и, угрожая ножам, обчистили их до нитки и пропил деньги в ту же ночь. Телесные повреждения средней тяжести, разбой в составе группы. Колчин замолчал. Циклоп ученый человек и прекрасно знает, сколько лет напаяют парню за такие дела. – Ну и что? – спросил он. – Вчера твоего племянника выпустили из Матросской Тишины под подписку, – Колчин положил на стол мобильный телефон. – Потерпевшие хотят забрать свои заявления. Они пояснят, что сами спровоцировали нападение подростков, нецензурно оскорбляли их, угрожали и так далее. Никакого суда над твоим племянником не будет. Все спустим на тормозах. Сейчас я наберу номер, ты поговоришь с сестрой и Сергеем. Убедишься, что мои слова не туфта. Парень дома. – Дома? – переспросил Циклоп. – Но я запросто все переиграю. Отберем подписку, Сережу засунем обратно в камеру, а заявления потерпевших останутся у следователя под сукном. Собственно, дело уже можно передавать в суд. Ну, теперь твой ход. – Набирайте номер, начальник. Я хочу поговорить с Ларисой.

        Глава шестнадцатая

        Москва, Сокольники. 30 августа.

        Отец Владимир Сальников устал от ожидания и чувствовал, что его нервы на пределе. Голова шла кругом, а боли в сердце не отпускали. Целыми днями он слонялся по пустой квартире, листал Евангелие, читал и перечитывал строки, которые помнил наизусть, надеясь найти в них утешение. Стоя на коленях, молился перед иконой Николая Чудотворца. После молитвы на душе становилось легче, но вскоре вновь подкрадывалась тоска, а чувство безысходности и горького одиночества накаливались, как стена, погребая под собой робкую надежду на спасение Максима. Временами он думал, что стал жертвой какой-то злой мистификации, племянника уже давно нет в живых, но похитители продолжают свою игру, и не известно, чего они на самом деле добиваются.

        Отец Владимир подолгу смотрел на трубку мобильного телефона, которую около двух недель назад передал ему человек, назвавшийся Юрием. Стоило нажать на красную кнопку, телефон издавал длинный гудок. Значит, аппарат в порядке и нет смысла заряжать аккумулятор. Но все сроки вышли, а звонка от похитителей до сих пор нет. Возможно, они перепроверяют Сальникова, хотят убедиться, что он по сей день не обращался в правоохранительные органы. Или бандиты уже отказались от своей затеи, поменяли планы, а труп Максима и его Татьяны закопали в каком-то безымянном лесу или сожгли в промышленной печи, где уничтожают мусор со свалок. Впрочем, это лишь страшные домыслы. Никаких конкретных фактов нет, и эта неизвестность пугала, приводила в отчаяние.

        Временами он стоял перед окном гостиной, сквозь щель в тюлевых занавесках разглядывал двор. Детские качели, песочница, несколько облупившихся от краски скамеек, ребятишки бросают мяч в кольцо, укрепленное на стволе старого тополя. По периметру несколько автомобилей. Уже третий день он видел на одном и том же месте серую «девятку», на передних сидениях два мужчины. Значит, московские оперативники по поручению Генеральной прокуратуры установили за ним слежку, наблюдают за дверью подъезда, хотят проследить, когда и в каком направлении отправится отец Владимир. Что б им пусто было.

        Мобильный телефон зазвонил, Сальников вздрогнул. Вскочив с кресла, нажал кнопку и услышал знакомый голос.

        – Как дела? – спроси Юрий.

        – Нормально, – выдохнул отец Владимир.

        Юрий замолчал, молчание длилось так долго, что Сальникову показалось, что пропала связь.

        – Вы слышите меня? – крикнул он в трубку.

        – Мы уже обговорили все условия. Вы получили инструкции. Вероятно, хотите, убедиться, что ваш племянник и его жена в порядке.

        – Очень хочу – не сдержал эмоций Сальников.

        – Сейчас вы поедите на Белорусский вокзал, заберете письмо от Максима. Прочитаете его в вокзальном туалете. Сожгите письмо, бросьте в унитаз. И возвращайтесь домой. Запомните, святой отец: если вы позволите себе какую-нибудь самодеятельность, жопа вашего племянника станет похожа на полцентнера пережеванной резинки. Понял меня?

        Юрий назвал номер ячейки, шифр и положил трубку. Отец Владимир встал на колени перед иконой и помолился. Надел костюм и, выскочив из подъезда. Он так разволновался, что забыл позвонить подполковнику Беляеву. Сальников пешком отправился к метро «Сокольники». Но передумал ехать общественным транспортом, взял такси, велел водителю остановиться в квартале от Белорусского вокзала. Оставшуюся часть пути Сальников преодолел пешком.

        Сальников вошел в здание вокзала, нашел автоматическую ячейку камеры хранения и, набрав шифр, открыл дверцу. Достал из темноты запечатанный конверт, сунув его под пиджак, спросил у постового милиционера дорогу к туалету. Закрывшись в свободной кабинке, вытащил из конверта листок с напечатанным на нем текстом. Сальников набрал код, и, нашарив в темноте запечатанный конверт, проследовал в туалет. Народу ни души, пахнет хлоркой, а тишина такая, что слышно, как капает вода из крана. Сортир здесь чистый, бомжи вповалку не валяются. Заперевшись в крайней кабинке, постелив газету на стульчак, сел и распечатал конверт. Вытащил цветную фотографию десять на пятнадцать.

        Максим сидит на стуле, рядом с ним на низкой табуретке устроилась Татьяна Гришина. Помещение плохо освещено, чтобы сделать снимок, похитители использовали фотовспышку. Возможно поэтому, лица племянника и его Татьяны кажутся желто-голубыми, как у залежавшихся в морге мертвецов. Максим пытается улыбнуться, но улыбка жалкая, похожая на гримасу боли. Гришина положила ладони на колени, опустила голову, на лицо свешиваются сосульки волос, жирных, давно не знавших мыла. Светлая кофточка сделалась рыжей от грязи, а юбка напоминала половую тряпку.

        Перед собой в одной руке Максим держит лист бумаги, на котором фломастером выведено: «25 августа». В другой руке номер газеты «Комсомольская правда», числа не разобрать. Но хорошо видна фотография известного киноартиста на первой полосе и заголовок статьи «Старик и горе». Можно не проверять, наверняка номер «комсомолки» вышел именно двадцать пятого числа. Сальников сунул карточку в карман и стал читать короткое письмецо, уместившееся на половинке листка из ученической тетради. «Дорогой дядя, прости меня за ту боль, которую я тебе невольно причинил. Трудно представить, сколько сил и нервов потребуется от тебя, чтобы все это пережить. Но, думаю, не за горами тот день, когда мы встретимся и обнимем друг друга. С нами обращаются нормально. Мне кажется, эти люди не обманут тебя, если ты сделаешь то, что они требуют. Таня и я здоровы. Надеюсь на скорую встречу, обнимаю. Максим».

        На глаза навернулись слезы. Поднявшись, Сальников сунул карточку и письмо в карман пиджака, вытащил платок, промокнул веки. Он был разочарован этим посланием, написанным под диктовку преступников. Несколько гладких и скользких, как обмылки, фраз. Вот и все письмецо. Ерунда, главное, что Максим жив. Точнее, был жив еще пять дней назад. Но жив ли он сейчас? Отец Владимир спустил воду, повернувшись к двери, снял крючок.

        Сальников проспал до девяти утра и, проснувшись от телефонного звонка, сел на кровати. Дотянувшись до мобильника, нажал кнопку.

        – У вас все получилось, – голос Юрия звучал весело. – Я был рядом и видел, как вы забирали письмо из ячейки. Надеюсь, нет вопросов?

        – Вопросов много, – Сальников сунул голые ноги в шлепанцы. – Вы обещали устроить мне телефонный разговор с племянником. Вчера я должен был потребовать гарантий.

        – Послушайте. Всему свое время. Будет вам телефонный звонок. Кстати, не забудьте избавиться от фотки и письма. Это очень важно.

        Глава семнадцатая

        Москва, Теплый Стан. 1 сентября.

        Чуть свет явился Колчин, сорвал с Решкина одеяло и заявил, чтобы тот надевал новый костюм, купленный накануне, они едут в школу, к Алешке на первый звонок. – Этот чертов звонок только через полтора часа, – Решкин сел на кровать и прикурил сигарету. – Чего это вы заявились так рано? – Ранний гость – подарок бога, – коротко ответил Колчин. Решкин, подтянув трусы, поплелся в ванную. Он пять минут мужественно выстоял под холодным душем, сменил белье, оделся и даже пожужжал электробритвой. Стоя перед зеркалом, побрызгался французским одеколоном и по совету Колчина смазал волосы какой-то липкой пахучей дрянью. Заглянув на кухню, подкрепился сыром, желтым и твердым как солдатская подметка. Запив это дело крепким кофе, почувствовал, что окончательно проснулся и теперь готов предстать хоть перед самим Господом на Страшном суде, за себя стыдно не будет. – Выглядишь на все сто с копейками, – одобрил Колчин. – Сегодня твоя бывшая жена пожалеет, что имела глупость с тобой расстаться. Он помог по-модному завязать узел галстука, вложил в нагрудный карман платок и ткнул ладонью в спину Решкина, направляя его к выходу.

        На переднем сидении серного «Субурбана» лежал букет желтых гладиолусов.

        – Машина шикарная, – одобрил Решкин, положив цветы на колени. – А вот цветы. Чувство вкуса вас подводит. Желтый цвет – это цвет измены.

        – Желтый – это модно, – Колчин рванул машину с места. – А изменять нам с тобой некому. У меня, например, жены нет, а с последней любовницей я расстался месяц назад. Ну, разве что ты изменишь родине. Но это не самая большая беда. Мне кажется, родина переживет эту потерю спокойно.

        Колчин засмеялся, Решкин со злости хотел выбросить цветы на дорогу, даже опустил стекло, но передумал.

        – Туда придет не только моя жена, но ее теперешний муж, – сказал Решкин. – Он хозяин какого-то там кафе или чего-то вроде того. Он не заставляет Ритку крутить голой жопой на эстраде. И на том спасибо. Если случайно зайдет разговор обо мне, вы скажите, что я в порядке.

        Колчин кивнул:

        – В таком прикиде, как у тебя, людям ничего не нужно объяснять. Твоя жена все поймет без слов.

        Когда Колчин поставил машину на стоянку возле школы и вместе с Решкиным дошагал до заднего двора, там уже начиналась торжественная линейка. Первоклассников строили в ряд, а на возвышение, напоминающее летнюю эстраду, влезли учителя, несколько районных чиновников, члены родительского комитета, впереди всех встал мужик с пегими волосами в старомодном мятом костюме и красной лентой через плечо, видимо, директор школы. Из репродуктора, укрепленного над сценой, доносилась мелодия школьного вальса. Музыка, по идее организаторов праздника, настраивала детишек и взрослых на слезоточивую ностальгическую волну. Взволнованные родители, встав за спинами детей, щелкали затворами фотоаппаратов и чикались с видеокамерами.

        Среди этой суматохи Решкин с трудом отыскал Алешку, присев на корточки, расцеловал его, хотел сунуть сыну цветы, но руки ребенка уже были заняты букетом белых гвоздик. Из людского водоворота выплыла Рита, одетая в брючный костюм, за собой она волочила свою вторую половину. Рита то плакала, то улыбалась, поэтому со стороны напоминала тихо помешанную. Валентин Маркович Зубков держался отстранено и высокомерно, подчеркивая, что происходящее лично его касается краем. Кивнув Решкину, он сделал вид, что не заметил его протянутой руки.

        Алешка то и дело оглядывался назад, на отца, дергал его за полу пиджака:

        – Папа, а Валентин Маркович говорил, что ты не придешь.

        – Как же я мог не придти? – Решкин перекладывал цветы из руки в руку, не зная, что с ними делать. – Глупости. Меня хотели отправить в командировку за границу. В Италию. Уже все документы готовы. А я отказался, потому что у тебя первый звонок.

        Решкин говорил громко, перекрикивая музыку, чтобы Рите и Зубкову было слышно, чтобы они осознали, на какие жертвы пошел бывший муж, сделав свой нелегкий выбор между Римом и пыльным школьным двором. Зубков все слышал и ухмылялся, подталкивая Риту ладонью в бок, мол, твой бывший всегда был мастак приврать, но сейчас самого себя переплюнул.

        – Вот заливает, – шептал Зубков. – В Италии по нему очень соскучились. Тьфу.

        Лешке не стоялось на месте, он вертел головой, оборачивался назад:

        – Пап, а тебя еще за границу снова пошлют?

        – Конечно, сынок, – кивнул Решкин. – Со дня на день в Англию собираюсь.

        – А ты мне велик привезешь?

        – Велик я тебе здесь куплю.

        – Пап, а Валентин Маркович говорил маме, что ты законченный неудачник.

        – Ты все перепутал. Это он про себя говорил. Что он неудачник. И еще обязательно отбросит свои грязные копыта под забором.

        Разговоры стихли, когда к краю сцены подошел пегий директор и, смачно высморкавшись в микрофон, начал выступление.

        – В этот светлый и радостный день мы собрались здесь, чтобы от имени вас, то есть нас. Нашего дружного сплоченного педагогического коллектива поприветствовать первоклашек и их родителей. Сегодняшний день станет для всех нас и, разумеется, вас незабываемым событием, потому что вы, то есть мы.

        Колчин стоял в стороне у забора, курил и в пол-уха слушал, как директор путается в словах. Наверное, он преподает словесность, а свободное время посвящает собирательству спичечных коробков. К счастью, эта белиберда быстро закончилась, но место у микрофона уже занял представитель муниципалитета. Время поджимало, поэтому чиновнику пришлось ограничиться набором общих фраз, еще раз поздравить и пожелать. Снова заиграла музыка. Родители захлопали в ладоши. Старшеклассник посадил на плечо девчушку с бантом, которая потрясла в воздухе звонком. Дети отправились на первый урок, а толпа на заднем дворе почему-то долго не рассасывалась. В общей сумятице Решкину удалось всучить свой букет взволнованному директору.

        Вынырнув из толпы, он жестами подозвал Колчина.

        – Пожалуйста, постойте у машины, – прошептал он. – Ритка со своим хмырем будут мимо проходить. Пусть увидят.

        Действительно, через минуту Зубков и Рита вышли через ворота заднего двора на стоянку. Они остановились и наблюдали, как Решкин вальяжно подошел к шикарной американской машине. Рослый водитель, одетый по последней моде, распахнул перед ним заднюю дверцу.

        – Пожалуйста, – громко сказал Колчин. – Осторожно на ступеньке.

        – Олег, Олег, – крикнула Рита.

        Решкин, уже поставивший ногу на подножку, собирался опустить зад на диван, но тут, услышав свое имя, спрыгнул на землю. Рита остановилась на расстоянии шага. Зубков, кусая губу, топтался за ее спиной.

        – А ты изменился, – сказала Рита. – Так изменился, что сам на себя не похож. Даже не ожидала, что ты придешь.

        – Я вообще-то в Италию собирался, – Решкин врал по второму кругу, но итальянская идея почему-то так захватила воображение, что уже не отпускала. – Италия моя слабость. А вот теперь придется в Англию переться. К этой стране лично у меня симпатий мало.

        Обалдевшая Ритка слушала, открыв рот.

        – Где же ты работаешь? – спросила она.

        – В одной серьезной фирме, то есть в крупном банке, – с достоинством ответил Решкин.

        Он вытащил темные очки и нацепил их на нос.

        – Господи, в банке.

        – Я не люблю говорить о своей работе на людях. Тем более в присутствии всяких там сомнительных типов.

        Он выразительно покосился на Зубкова. Ресторатор поежился под этим взглядом и только сейчас, хорошенько присмотревшись, заметил шикарный костюм Решкина, дорогие ботинки и часы. Особое совершенно неизгладимое впечатление на него произвел вышколенный водитель, под пиджаком которого угадывалась подплечная кобура и торчавшая из нее рукоятка пистолета. И, разумеется, огромный черный джип, укомплектованный всеми возможными и невозможными наворотами, джип, который, возможно, стоит дороже, чем весь жалкий бизнес Зубкова. Физиономия помимо воли хозяина сделалась плаксивой, в глазах вспыхнули желтые подхалимские огоньки.

        Зубков шагнул вперед, завладев рукой Решкина, с чувством потряс ее. И, неожиданно для себя, пригласил того в гости.

        – Конечно, если выберете время, – добавил Зубков, склонив голову на бок. – Если выберете. Очень будем ждать. Очень. В нашем доме вам всегда рады. Всегда.

        Он подхватил Риту, посадил ее в свою корейскую таратайку, провонявшую бензином, повздыхал и увез от греха подальше.

        Вернувшись на казенную квартиру, Колчин достал из портфеля фотокарточку, протянул ее Решкину.

        – Этот снимок похитители сделали двадцать пятого августа. Передали дяде Сальникова, чтобы старик убедился, что племянник жив. Посмотри внимательно. Может, в твою бедовую голову придет хоть одна светлая мысль.

        Решкин, еще не остывший после проводов сына в школу, встречи с бывшей женой и Зубковым, был сосредоточен на собственных переживаниях и не сразу понял, что от него требуется. Взяв карточку, прищурился, поднес ее близко к глазам, затем полез в ящик серванта, достал увеличительное стекло и, присев к столу, долго разглядывал изображение через лупу. Наконец вынес свой вердикт:

        – Тут хрен чего поймешь. Видно, что Максим бледный, как смерть. Он давно не мылся, его кормят не каждый день. Он потерял килограммов десять живого веса. И, кажется, подхватил какую-то кожную болезнь. Кожа между пальцев покраснела и шелушится. И его жена выглядит не лучше подвальной бомжихи.

        – Что-нибудь еще? – Колчин присел к столу.

        – Что именно вас интересует? И какая светлая мысль должна придти мне в голову? Скажите прямо.

        – Возможно, ты заметил что-то необычное.

        – Вот что я заметил: они не протянут в этом подвале и пары недель. Это точно. И, кажется, похитители не хотят оставлять их в живых. Это написано на лице Сальникова. Он старается улыбаться, но в глазах полная безнадега. Он уже понял, что к чему. Понял, что шансов нет.

        – Ты наблюдательный.

        Колчин достал из сумки кассету, вставил ее в окошко подавателя видеомагнитофона, включил телевизор.

        – Этот фильм похитители около двух недель назад передали отцу Владимиру, – сказал он. – Чтобы тот знал, что Максим жив. Запись очень плохая. Я ее просматривал раз десять. И сделал примерно те же выводы, что сделал ты, когда глянул на фото. Максим не в лучшей форме. И, главное, он потерял надежду на спасение.

        Колчин нажал кнопку «плей» на пульте дистанционного управления. По экрану пошла рябь, горизонтальные полосы. Из этой мути появился Максим Сальников, одетый в черный свитер и мятые брюки в бурых пятнах. Он сидел на венском стуле в шаге от стены, помещение темное, напоминающее глубокий подвал. Сзади у самой стены сидела женщина с лицом землистого цвета и овалом синяка, расплывшимся от левого глаза до самого подбородка. На ноге ржавая цепь, прикрепленная к металлическому кольцу, торчащему из стены. Если верить метке в углу экрана, запись сделана пятнадцатого августа. За спиной оператора светилась тусклая лампочка, кроме того, на камеру установили дополнительную подсветку.

        – Мне очень жаль, что я втравил Татьяну, а теперь и тебя, отец, в это сомнительное приключение, – говорил Максим. – Но, думаю, плохое рано или поздно кончается. Как говориться, и это пройдет.

        По экрану пошли полосы, голос пропал. Колчин вышел на кухню, распахнул окно и выкурил подряд две сигареты. Он думал, что от Решкина глупо ждать помощи или дельного совета. Свое дело он уже сделал, и завтра отправляется обратно в Краснодар. Билеты на поезд привезут вечером. А этот видеопросмотр – пустая трата времени.

        Циклоп, на беседу с которым Колчин угрохал целый день, дал кое-какие наводки. Список из трех лиц, оставшихся на свободе после разгрома волгоградской бригады. Эти люди уехали из города, начали новую жизнь. Никто их не искал, ни милиция, ни тамошняя братва. Отъезд – это уже капитуляция, белый флаг. Один из бандитов, некто Панфилов, полтора года назад похищен прямо из подъезда собственного дома. Он оставил машину на стоянке, вошел в парадное. Но в квартиру на пятом этаже не поднялся. Его полуразложившейся труп выловили из озера у песчаного карьера неподалеку от Мытищ. Родственники опознали убитого по ботинкам и продолговатому шраму на правом предплечье.

        Итак, в списке всего два возможных подельника Гребнева.

        Это некий Сергей Воловик, по оперативным данным, человек незаурядной физической силы, исполнявший в волгоградской бригаде роль штатного убийцы, и кликуха у него соответствующая – Палач. В настоящее время Воловик проживает в Астраханской области, на хуторе в сорока верстах от поселка городского типа Никольское. В конфликты с законом не вступал, от дел отошел, людей сторонится, старается жить отшельником. Откармливает какую-то живность, возит мясо на рынок в Ахтубинск. Кажется, собирается жениться.

        Второй фигурант – Никита Порецкий по кличке Лещ, сорока одного года, дважды судимый за разбой. Этот осел в Самаре, сколотил бригаду из малолеток и пробавляется всякой мелочевкой, воровством и перепродажей краденого. Не сегодня завтра его прихватят и посадят. Порецкий, считает себя интеллектуалом на том основании, что закончил два курса заочного техникума коммунального хозяйства. Он слишком высоко задирает нос, а Воловика держит за конченого мясника, поэтому контактов с ним не поддерживает. Нужно понять, кто из этих людей может помогать Гребневу. Воловик? Как-то не верится, что он перековался в честного фраера, спокойно живет на богом забытом хуторе, разводит овец. Не верится. Но из милиции сообщают, что в последние два-три месяца он не выезжал за пределы района. Значит, помогать Гребневу в его делах просто не имел возможности.

        Гоношистый Порецкий, он же Лещ, несомненно, ухватился бы за масштабное дело, не век же ему бакланить о своих подвигах малолетней шпане и перепродавать грошовые вещи. Однако нужен ли Гребневу такой компаньон, человек пьющий и не в меру болтливый. Если следовать этой логике, ни Порецкий, ни Воловик к похищению Сальникова отношения не имеют. Но чутье подсказывало Колчину, что кто-то из этих парней замазан в деле. Но кто?

        Слишком мало времени, чтобы не торопясь отрабатывать обе версии, проводить следственные действия, по крупицам собирая данные на Воловика и Порецкого. До отправки религиозного праздника остаются считанные дни. Не исключено, что Сальникову остается жить и того меньше. Колчин выбросил окурок в окно и вернулся в комнату.

        Решкин придвинул стул к телевизору, нажав кнопку «пауза» и, поставив локти на колени, внимательно вглядывался в экран.

        – Ну, какие мысли тебя одолевают? – Колчин сел на диван, гадая, что именно заинтересовало Решкина.

        – Мысли все те же. Мы в дерьме по самые ноздри. И совсем скоро этого дерьма поднавалит сверх всякой меры.

        – Об этом я и сам догадываюсь. Но есть новость. Имя похитителя, его личность установлены. Это некий Юрий Гребнев. Человек с пестрой биографией. На Гребнева мы выйти пока не можем, не знаем, где он прячется. В свое время у Гребнева была бандитская команда в Волгограде, пятнадцать бойцов. Большинство из них давно погибли в разборках. Сегодня из бывших дружков на свободе остались только двое. Никита Порецкий живет в Самаре, Сергей Воловик залег на дно на хуторе в Астраханской области.

        – Астраханская область большая, – сказал Решкин. – Где именно он осел?

        – Этого населенный пункт обозначен только на военной карте.

        Колчин открыл портфель, вытащил карту и, развернув ее, расстелил на полу как ковер. На стол карта не помещалась. Встав на колени, Колчин долго водил пальцем по бумаге, пока не нашел темную точку. Скатившись со стула, Решкин на четвереньках подполз к Колчину, и долго разглядывал место, на которое показывал палец.

        – Дыра в заднице. Это видно с первого взгляда, – сказал он. – Я военные карты плохо читаю, хотя отучился два курса в Геологоразведочном институте, по стране долго ездил, потерял счет своим командировкам. Скажите, что это за белое пятнышко? Судя по карте, от него до хутора Воловика километров десять. Соляное озеро?

        – Точно. Как ты только угадал. Вот тут от руки помечено, что промышленная добыча соли там прекращена около десяти лет назад. Видишь, на берегу озера черным кругом обозначен рабочий поселок Заря. Он перечеркнут фломастером. Значит, жителей здесь не осталось. Работы по добыче соли свернули, и поселок сам собой загнулся.

        – У вас на руках такая информация, а вы не поняли, где прячут пленников.

        – Какая такая? Информации ноль. Когда бандиты связываются с Сальниковым старшим, они всего дважды воспользовались мобильным телефоном. Они не отправляют посланий по электронной почте или по пейджеру. Телефонные звонки были из Москвы, это все, что можно сказать с уверенностью. Похищенных могут держать в городе или в деревне, в пустыне или в тундре.

        – Отлично, – неизвестно чему обрадовался Решкин. – Эти съемки в подвале проводили именно на этом хуторе неподалеку от соляного озера.

        – С чего такие выводы?

        – Я же сказал, что учился в Геологоразведочном институте, потерял счет партиям и экспедициям, в которых побывал, – Решкин поднялся на ноги, подошел к телевизору, показывая пальцем на остановленный кадр видеозаписи. – О таких вещая я знаю больше, чем кабинетный эксперт из Академии наук. Потому что все видел своими глазами и щупал своими руками. Итак, мы перед нами обычный подвал. Серый бетонный пол, стены выложены красным кирпичом. Теперь посмотрите сюда, в угол. Здесь слой пыли на бетоне. И между кирпичей проступает тот же светлый налет. Слишком светлый для пыли. А теперь взгляните на фотографию. Те же самые следы. На юго-западе Астраханской области летом сильные ветры, песок вперемежку с солью проникает в помещение, как бы плотно ни закрывали люк. Отсюда и этот налет. Дошло?

        – Качество съемки и фотографии неважное. Трудно судить, что это такое. Соль или пыль столетий. Но когда нет других версий, и эта хороша.

        Колчин убрал в портфель карту, видеокассету и фотографию, ушел на кухню. Плотно закрыв за собой дверь, четверть часа проговорил по телефону. Решкину, вертевшемуся в прихожей, не терпелось узнать, о чем базар, но удалось разобрать лишь несколько фраз, общий смысл телефонной беседы ускользнул. Он вернулся в комнату, упал в кресло. Следом вошел Колчин.

        – Решено: я вылетаю в Волгоград, – сказал он. – Оттуда доберусь до места на машине. Оказывается, не ты один обратил внимание на тот белый налет. Короче, мне надо заехать на тот хутор, где обретается Сергей Воловик. Чем черт не шутит. А ты сегодня отправишься домой в Краснодар. Спасибо за службу.

        – Как это? – Решкин всплеснул руками. – Вы не берете меня с собой? Это ведь моя идея насчет соляного озера. Так не пойдет. Или вы берете меня или.

        – Что «или»? Ты ведь только сегодня утром в Англию собирался, – Колчин засмеялся. – Или в Италию? Не хочу нарушать твои грандиозные планы.

        – Бросьте свои блядские шутки.

        – Все может оказаться не так хорошо, как тебе кажется, – помотал головой Колчин. – Если тебя подстрелят, кто принесет цветы на мою могилу?

        – На вашу могилу я цветов не принесу, не надейтесь. А умирать все равно придется. Почему бы не сделать это сегодня или завтра.

        – Черт с тобой. Собирай монатки, лейтенант, если ты такой смелый. Вылет из Домодедово через три с половиной часа. На месте будем поздним вечером, чуть свет тронемся в путь.

        Глава восемнадцатая

        Астраханская область. 2 сентября.

        Колчин гнал машину по пустой проселочной дороге, насвистывая себе под нос заупокойный вальсок. Тачку так трясло, что казалось, подвеска, готова была развалиться, а вода в радиаторе закипала от зноя. Но Колчина эти обстоятельство не смущали. Решкин, вертелся на заднем сидении, разглядывая унылый плоский ландшафт, серо-желтую степь, уходящую к горизонту. Изредка, вдали мелькал какой-то одинокий хутор или деревенька в несколько дворов. Людей не видно, видимо, днем, в самую жару, все разбрелись по дворам, дожидаясь вечерней прохлады. По обочинам разрослась плутняк, ковыль и полынь, покрытые густым налетом пыли. Осень в эти края еще не собиралась.

        Границу Волгоградской и Астраханской областей машина пересекла около одиннадцати часов, в полдень солнце вошло в зенит и жарило нещадно. Ветер, влетавший в салон, сушил кожу, забивал глотку мелким песком. Поэтому Решкин часто чихал, вытирая нос грязной тряпицей. Ни встречных, ни попутных машин почти не попадалось. За последний час навстречу пропыхтел старый трактор на колесном ходу. Дымя, как сухопутный пароход, он натужно волочил за собой прицеп с коровьим навозом. Борта прицепа наклонились в стороны, навоз сыпался на дорогу. Да еще пролетел на сверхзвуковой скорости «жигуленок», на его багажнике каким-то чудом удалось поместить десяток мешков с кукурузой.

        – Мы не заблудимся? – Решкин поднял с носа на макушку солнечные очки. – Едем, едем и никаких ориентиров. Ни одного указателя. Хоть бы палку кто воткнул.

        Решкин рассмеялся: до него дошла двусмысленность последней фразы.

        – Давно бы уже заблудились, – ответил Колчин. – Но тут, судя по карте, только одна дорога. Нам еще километров двадцать до развилки. Там будет элеватор. Его мы не проглядим.

        – Зачем нам элеватор? Хотите поживиться в закромах родины?

        – Там нас ждет один человек.

        Решкин чихнул в тряпку.

        – А как вам понравился тот сукин сын, что вчера приперся провожать в школу моего сына? Ну, Зубков, эта поганая тварь? – Решкин до сих пор продолжал переживать вчерашние события. – Наглый, как сто евреев. Отнял у меня любимую женщину. Теперь отнимет сына. Эх, нашелся бы хороший человек, пустил Зубкову кровь из всех дырок. И заодно уж сжег его забегаловку. Так называемое кафе, где кормят котлетами из лежалой собачатины.

        – Я бы тебе помог, но заказные убийства и поджоги – не моя специализация, – помотал головой Колчин. – И вообще я тебе не крестная фея. Хотя этот Зубков мне тоже не понравился, глаза у него жуликоватые. Прежде чем сесть с ним в один трамвай, три раза подумаешь.

        – Убийства не ваша специализация, – усмехнулся Решкин. – И это говорит профессиональный боевик. Господи. А я развесил уши до колен. И поверил.

        – Выброси эту кашу из головы и живи дальше.

        – Вам этого не понять, что творится тут, – Решкин ткнул себя пальцем в грудь. – Зубков унизил меня. Рита – не бесплатное приложение к моему члену. Она нечто большее. Отнять у меня эту женщину, все равно, что отнять у бизнесмена всю прибыль. Или отобрать водку у ханыги. Жизнь теряет всякий смысл.

        – Недавно ты сам говорил, что все бабы одинаковы, как пивные бутылки.

        – Это я про других женщин. Не про нее.

        Решкин снял через голову майку, теперь из одежды на нем оставались джинсы, обрезанные бритвой чуть выше колена. Он снова отвернулся к окну. Все та же бесконечная степь. Сухое жнивье, до белизны выжженное солнцем, норы сусликов, бесцветное небо. Решкин раздумывал над тем, что сейчас самое время выкатить ведро пива. Но пива не найдешь и в ста верстах от этого места. Решкин привстал, высунул голову и плюнул на дорогу, плевок повис на заднем крыле. В таком поганом настроении хорошо шататься по темным улицам и выводить на углах домов непристойные надписи. Но вокруг не было ни одной стены, а в сумке не завалялся баллончик с аэрозольной краской.

        – Эх, блин, – сказал Решкин. – В этой степи даже дерева нет, чтобы повеситься от тоски.

        – Дерево я тебе найду, – пообещал Колчин.

        – Буду очень благодарен. Очень.

        Накануне, прилетев в Волгоград, они пересели в машину, водитель отвез их в частный дом на городской окраине, вложил в ладонь Колчина ключи и смотался. На дворе стояла синяя «десятка» с помятым крылом. В доме не чувствовалось запаха человеческого жилья, словно хозяева отмечались здесь раз в пятилетку. Вместо цветов на подоконниках слой пыли, на стенах ни одной застекленной фотографии в рамочке, нет даже будки сторожевой собаки. Правда, белье на койках свежее. Ближе к ночи появился смурной мужик, с лицом желтым, бесстрастным и совершенно неподвижным. Человек сильно смахивал на экспонат музея восковых, но в отличие от куклы умел разговаривать. Он вывел Колчина на порог, они о чем-то долго шептались. Кажется, спорили. Решкин, пытавшийся подслушать беседу, не понял ни единого слова.

        Когда человек скрылся за калиткой, Колчин помылся в душевой кабинке во дворе, растерся полотенцем и, открыв холодильник, выставил на стол пару пива и банки рыбных консервов. Легли заполночь. В полутьме Решкин заметил, как Колчин сунул под подушку темный продолговатый предмет и отвернулся к стене. Что под подушкой? Бумажник? Или пистолет? Если так, от кого он задумал отстреливаться? Эта мысль почему-то долго не давала уснуть. Вдобавок ко всем неудобствам железная койка с панцирной сеткой, доставшаяся Решкину, пронзительно скрипела, стоило лишь пошевелить конечностью или перевернуться на другой бок. На чердаке пиликал сверчок, на дворе тонким серебряным голосом пела голосистая птичка. Решкин засыпал и снова просыпался.

        Утром он чувствовал себя разбитым, как старая телега, в которую влетел шальной грузовик. Колчин был весел настолько, что позволил себе пару сальных анекдотов, которые Решкин впервые услышал еще будучи студентом.

        «Десятка», свернув с асфальтовой дороги на грунтовку, проехала еще пару сотен метров и, съехав на обочину, остановилась позади «Нивы» светло серого цвета с пятнами ржавчины на багажнике и надписью «Землеустройство» вдоль кузова. Метрах в трехстах впереди старый зерновой элеватор, сколоченный из потемневших от времени досок. Не видно ни рабочих, ни грузовиков с зерном. Видимо, от былого великолепия осталась только стая ворон, облюбовавшее это некогда сытное место еще много лет назад.

        Колчин вышел на дорогу, за ним выбрался Решкин. Подтянув спадавшие шорты, он присел на раскаленный от солнца капот машины, уперся ногами в бампер и стал наблюдать за происходящим. В лицо дул горячий ветер, а капот автомобиля жег зад, как раскаленная сковородка. Но лучшей позиции, чтобы услышать чужой разговор, не сыскать.

        Возле землеустроительной «Нивы» топтался дочерна загорелый мужик в рубашке с короткими рукавами и бумажных брюках. Представившись Иваном Ильичом Федосеевым, он покосился на Решкина и неодобрительно покачал головой, словно осуждая его легкомысленный вид: обрезанные джинсы, не знавшие стирки, сандали на босу ногу и татуировку в виде змейке на правой ключице. Тряхнул руку гостя, Иван Ильич вопросительно посмотрел на Решкина. Колчин кивнул головой, что-то шепнул. Мол, это свой человек, из краснодарского УФСБ, при нем можно говорить.

        – Сейчас еще не поздно все изменить, – Иван Ильич вытер платком испарину. – Нужно привлечь ребят из нашей местной конторы. У них есть кое-какой опыт в таких делах. Если заложник действительно находится на хуторе Воловика, его освободят, как говориться, без шума и пыли. Если вы сунетесь туда один. То есть с ним вдвоем, – Иван Ильич, поморщившись, кивнул на Решкина. – Не знаю. Дело может кончиться не в нашу пользу. Мы ничего не знаем о том, что в действительности происходит на этом хуторе. Не знаем, сколько там человек. Что у них на уме.

        Иван Ильич говорил тихо, но Решкин хорошо разбирал слова. Ветер дул в его сторону, а Федосеев выразительно шевелил губами. И без звука поймешь, о чем он базарит.

        – Я уже взвесил шансы, – отозвался Колчин. – И в Москве со мной согласились. Если привлечь ваших ребят, все может кончиться быстро и совсем не так, как мы хотим. Этот Воловик, по нашей информации, полный отморозок и дегенерат. И у него наверняка есть приказ: в случае опасности сначала убить заложников, и только потом спасать свою шкуру. Поэтому действия группой отпадают. Местность открытая, незаметно туда трудно подобраться даже ночью.

        Федосеев раскрыл пластиковую папку и передал в руки Колчину синее удостоверение с золотым тиснением.

        – По документам вы старший инспектор Комитета по земельным ресурсам и землеустройству. Решкин ваш помощник. Сейчас в области составляют земельный кадастр. То есть измеряют земельные угодья и в зависимости от плодородия почв и других факторов выставляют оценочную стоимость земли. Об этом областная и районные газеты пишут почти в каждом номере. Поэтому ваше появление на машине с надписью «землеустройство» и соответствующими документами не должно вызвать подозрений. Вот, взгляните.

        Федосеев открыл багажник «Нивы». На брезенте лежали вещицы, которые используют в полевых условиях геологи или землеустроители. Оптический угломер на треноге, нивелир, ковылек – деревянный раскладывающийся циркуль, расстояние между концами которого составляет два метра. В багажнике уместились портативный угломер, топор, саперная лопатка, ящик для хранения породы, закопченный чайник, два свернутых спальника, геологический молоток, зубила четырех видов, полевая сумка, фонарик и еще много всякого бесполезного хлама.

        – А это вы заказывали.

        Федосеев, отодвинув запаску, откинул край брезента. Колчин увидел восемнадцатизарядный пистолет П-96 девятого калибра, гранатомет ГМ – 94, напоминающий охотничье ружье с двумя вертикальными стволами и пистолетной рукояткой, подсумок с гранатами калибра сорок три миллиметра, бинокль ночного видения, десятизарядный карабин «Тигр» и помповое ружье КС – 23 калибра двадцать три миллиметра, несколько коробок с патронами. Колчин погладил ладонью полированный ружейный приклад.

        – Если я не ошибаюсь, это самое мощное ружье в мире. А я редко ошибаюсь.

        – Оно самое, – кивнул Федосеев. – Мой земляк по неосторожности на стрельбище слишком сильно прижал приклад к щеке. Выстрелил и сломал себе нижнюю челюсть. У этой пушки такая отдача, что даже крепкому человеку трудно устоять на ногах, когда приклад бьет в плечо. Стреляет картечью или круглыми пулями. Одно точное попадание специальным патроном – и в куски разлетается моторный отсек автомобиля. Вы уж поосторожнее с этой штукой.

        – Думаю, тяжелая артиллерия нам не понадобится, – улыбнулся Колчин. – Но лучше уж иметь пушку под рукой, чем оказаться без нее. В нужный момент.

        – Под водительским сидением портативная радиостанция, – сказал Федосеев. – Настроена на нашу частоту. Выход на связь дважды в сутки, в полдень и в полночь, ваш позывной «Иволга». Если в условленное время вы не выходите на связь, будем рассматривать это как сигнал тревоги. В крайнем случае, раздавите стеклышко на панели радиостанции и жмите красную кнопку, это сигнал СОС. Наши парни на вертолете доберутся до места за час с минутами.

        – Что за хозяйство у Воловика?

        – В прежние годы там находилась база мелиораторов. Хотели сюда воду провести, пробовали бурить глубинные скважины, чтобы создать несколько хозяйств по выращиванию ранних овощей. Но потом посчитали, что овчинка выделки не стоит. Овощи получались золотыми. И мелиоративную станцию упразднили. Воловик купил тамошние постройки за гроши. В здании конторы устроил дом.

        Федосеев захлопнул багажник, попрощался с Колчиным за руку. Решкин спрыгнул с капота, перетащил вещи из «десятки», забросив их на заднее сидение «Нивы», и отошел в сторону. Федосеев сел за руль, машина круто развернулась, плюнула песком из-под колес и помчалась в обратном направлении, оставляя за собой шлейф желтой пыли.

        – Такого вооружения нет даже в частях специального назначения, – Решкин и смачно плюнул в дорожную пыль.

        Он залез на заднее сидение, когда «Нива» тронулась с места и набрала ход, перегруженный впечатлениями последних дней, неожиданно смежил веки и задремал. Колчин обернулся назад и выключил радио. Едва приметная дорога петляла среди степи, у горизонта появились прозрачные облака, не обещавшие дождя. Иногда попадались жиденькие лесопосадки, дважды машина проезжала деревеньки с домами из светлого силикатного кирпича, похожими друг на друга, как рублевые монеты. За околицами начинались бахчи, урожай уже собрали, но кое-где на выжженной земле виднелись зеленоватые бока мелких арбузов. Колчин остановил машину, зашел на бахчу и вернулся с двумя арбузиками, такими горячими, будто их только что вытащили из духовки. Он разрезал арбуз и напился горячего сока.

        Время от времени Колчин останавливал машину и открывал капот, чтобы мотор немного остыл. Не снимая колпачок радиатора, ждал, когда температура охлаждающей жидкости немного понизится, и можно будет ехать дальше. Решкин, вытянувшись на заднем сидении, свесил ноги и во сне беззвучно шевелил сухими губами. Кажется, крыл последними словами Зубкова.

        Соляное озеро и несколько полуразвалившихся хибар на его берегу проехали около пяти вечера. Солнце сделалось совсем близким, повиснув над плоским горизонтом, наливалось зловещими багровыми красками. Колчин остановил машину на выезде из поселка. Натянув на голову панаму, открыл капот, усевшись на горячую землю в тени машины, расстелил карту, придавив ее края мелкими камушками. Решкин вылез из салона, надел очки, сел рядом.

        – Вот тот самый белый налет, который мы видели на фотокарточке и видеозаписи, – он развел руки по сторонам.

        Частицы соли заполняли трещинки в высохшей почве. Фантастический пейзаж. Кажется, земля покрыта снегом. Только под жгучим солнцем этот снег не таял. Решкин вышел из состояния задумчивой созерцательности и повертел в руках небольшой арбуз. Подбросил его на ладони, стукнул его об коленку, расколол надвое, густо обрызгал голую грудь, пузо и лицо сладким соком.

        – Тьфу, зараза. Шорты испортил.

        Колчин засмеялся. Решкин, разозлившись, отбросил подальше разбитый арбуз, полез в машину, ругаясь последними словами, долго вытирал тело мятым полотенцем. Поднявшийся ветер дул с озера, он бросал в лицо кристаллики соли, острые, как перемолотое стекло. Соль забивалась в нос, прилипала к губам. Колчин долго разглядывал пометки на карте, наконец, сложив ее, сказал:

        – Ближайший населенный пункт отсюда в сорока километрах. Местная специфика, люди селятся по берегам реки, а в такую глушь никто не забирается.

        – Что тут делать нормальным людям? Тут живут всякие отбросы вроде этого Воловика, которые не в ладах с законом или собственной совестью.

        – Мы совсем близко от цели, конечно, если наши расчеты верны. Честно, ты в каких отношениях с оружием?

        – В самых дружеских. Но в геологических экспедициях не расставался с двустволкой или помповым ружьем. Столько дичи намолотил: просто море крови. Прошел курс стрелковой подготовки в ФСБ. Короче говоря: из мелкашки попадаю белке в глаз с тридцати метров.

        – Я тоже прошел множество всяких курсов, которые мне ни хрена не дали. Всему сам учился, на практике. А от тебя я надеялся услышать слово правды. Увы. Тебе уже тридцатник. Когда же повзрослеешь?

        – С этим еще успеется.

        – Ладно, там в багажнике патроны с круглыми пулями и картечью. На гильзах соответствующая маркировка. Пулями не пользуйся, бери картечь. Если доведется воспользоваться ружьем для самозащиты, с такими боеприпасами ты точно не промахнешься.

        Решкин встал, открыл багажник, вытащил ружье. Все просто, ребенок разберется. Трубчатый магазин находится под стволом, ружье перезаряжается, когда отводишь цевье назад. Три патрона в магазине, один в стволе. Он натянул на ружье кожаный чехол с ручкой, стал осматривать короткий тупорылый гранатомет. Похожая система. По сути, то же помповое ружье, только магазин расположен над нарезным стволом, приклад откидной, плюс пистолетная рукоятка. Для перезарядки нужно откинуть крышку магазина и вставить три гранаты калибра сорок три миллиметра. Решкин нежно, как несмышленого ребенка, погладил полированный ствол гранатомета и накрыл его брезентом. Колчин завел машину.

        Ближе к хутору, последние полкилометра, дорога пошла под уклон, поэтому владения Воловика можно было рассмотреть издали. Приземистый одноэтажный дом с застекленным крыльцом, сложен из кирпича сырца и побелен известью, напоминает то ли сельский клуб, то ли свинарник. Окна, выходившие на солнечную сторону, закрыты внешними ставнями, шиферная крыша и чердачное окно, напоминающее очко солдатского гальюна. Напротив дома большая саманная постройка с плоской крышей. Похоже на гараж, в котором мелиораторы некогда держали свою технику. Рядом какие-то сараи, клети для овец. Участок обнесен полуразвалившимся забором из глиняных блоков.

        На дворе ни души, только пара худых собак неизвестной породы лежат в тени высокого колодца, ветер перегоняет с места на место бумажный мусор и пыль. По солнцепеку бродит одинокий петух с грязно-серым хвостом. Решкин вздыхал и то и проводил ладонью по влажному лбу, бодрое настроение улетучилось вместе с храбростью, сменившись тревогой, тянущей душу вниз, в самые пятки.

        – Вот, блин, занесла нас нелегкая, – повторял он. – Вот, блин, занесла.

        Колчин остановил машину у наглухо закрытых ворот, сваренных из кусков жести и покрашенных небесно голубой эмалью. Сквозь краску пробивались разводы ржавчины. Он посигналил двумя короткими гудками и одним длинным. Нет сомнения, машину заметили еще издали, не так уж часто в здешние края заносит чужаков. Колчин снова посигналил. Ветер унес гудки, снова наступила тишина. Выбравшись из машины, подошел к воротам, постучал кулаком в калитку. Прикурив сигарету, стал ждать. Через минуту с внутренней стороны лязгнул засов, скрипнули петли. Из калитки, прорезанной в воротах, вышла женщина неопределенных лет в застиранном ситцевом платье, голова замотана платком, из которого торчал длинный нос. Женщина вопросительно глянула на Колчина и стала разглядывать надпись на кузове «Нивы» и Решкина, истекавшего потом на заднем сидении.

        – Вам чего? – голос оказался скрипучим, как несмазанные пели железной калитки. – Заблудились что ли?

        Колчин сунул под нос женщины удостоверение.

        – Комитет по землеустройству, – сказал он. – Проще говоря, мы с помощником – землемеры. Берем образцы почвы и все такое. Нам бы переночевать, воды залить в радиатор и отдохнуть немного. Мы заплатим. Вторые сутки мотаемся по степи. Работа, черт бы ее побрал.

        Женщина, поджав тонкие губы, минуту помолчала, будто решала шахматную задачу.

        – Уж и не знаю, – сказала она. – Ладно, подождите тут. Спрошу хозяина.

        И ушла, закрыв калитку на засов. Минут через пять появился хмурый худой мужик в мятой исподней рубахе, заправленной в кальсоны, едва достающие до щиколоток. Судя по виду, наемный рабочий. Мрачно кивнув землемерам, открыл замок на воротах, распахнул створки.

        – Загоняйте машину туда, – мужик показал пальцем на плоскую саманную постройку. – Еще весной привезли сена. Можете на нем спать. Жратву готовьте во дворе. Только дождитесь, когда стемнеет и ветер стихнет.

        Теперь Колчин увидел кострище, обложенное кирпичом. Он вложил в ладонь мужчины пару мятых купюр. Мужик, зыркнув глазами по сторонам, сунул деньги под рубаху. Колчин загнал машину в темноту сенного сарая, поднял капот и велел Решкину выгружаться.

        Глава девятнадцатая

        Астраханская область, хутор Воловика.  3 сентября.

        Под утро из неизвестно откуда прилетевшей тучи пролился дождик. Крупные капли барабанили по крыше сеновала. Решкин, проснувшись от этих новых звуков, вылез из спальника, стряхивая с майки прилипшие соломинки, вышел из ворот, встав под навесом рядом с «Нивой», подставил ладони под дождевые капли. Наглотавшись за ночь пыли, запахов пересохшего сена, вздохнул полной грудью, почувствовав прохладу. Шесть утра, на дворе никого нет, ставни дома наглухо закрыты. По левую руку гараж на три автомобиля. Справа – вытянутая постройка с плоской крышей, хлев или сарай.

        Худые собаки бродят вокруг колодца под дождем и поскуливают. Видимо, здесь принято поздно ложиться и не вставать с первыми петухами. Вчера вечером, когда стемнело, из дома выходили какие-то мужики, смолили папиросы, о чем-то разговаривали. Где-то трещал, выпуская дымное облако, движок генератора, питавшего дом электричеством. Женщина, встретившая нежданных гостей у ворот, вынесла собакам две миски объедков, оставшихся с ужина. К землеустроителям никто из мужиков не подошел. Только женщина издали спросила, нужна ли вода.

        Решкин подумал, что в этом самом доме, за наглухо закрытой дверью и ставнями, возможно, держат Сальникова и его жену. Чего проще, взять ружье, пройти через двор, выбить хлипкий замок прикладом. А дальше, как Бог пошлет. Всего несколько десятков метров и вот он, конец пути, конец всем сомнениям. Решкин подумал, что, пожалуй, переступив порог загадочного дома, проще простого нарваться на пулю.

        Кто-то закашлялся за спиной Решкина, не успевшего додумать мысль до конца. В темном углу сеновала на ящике сидел Колчин, привалившись спиной к стене, он сосал соломинку, языком перекладывая ее из одного уголка рта в другой.

        – Надо же, вы не спите.

        Решкин вгляделся в лицо Колчина и понял, что в эту ночь он не спал ни минуты.

        – Как думаете, почему нас пустили сюда на ночевку? – Решкин испытал что-то похожее на укол совести. Вот человек всю ночь глаз не сомкнул, а он дрых, как палка.

        – Как-никак мы районное начальство, – Колчин выплюнул соломинку. – Не Бог весть кто, но все-таки. Землемер в этих местах не последний человек. А Воловик не хочет ни с кем ссориться. Сейчас у него другие задачи. Поэтому и пустили.

        – Что будем делать?

        – Ждать. Ты же бывший геолог, значит, должен уметь ждать.

        – Чего? У моря погоды?

        – Не знаю чего, – ответил Колчин из темноты. – Случая. Своего шанса.

        Дождевая туча, бросив на землю последние капли, уплыла куда-то в степь. Солнце повисло над крышей дома.

        – Жрать охота, – сказал Решкин. – Чего-нибудь горяченького. Если сейчас не поесть, пока прохладно, кусок в горло до самой ночи не полезет. Но дров тут не достать ни за какие деньги.

        – Пожрать – это мысль. Ты умнеешь на глазах. Если дальше так пойдет, то у тебя есть все шансы выиграть утешительный приз на олимпиаде для умственно отсталых землемеров.

        – Не подкалывайте.

        Колчин поднялся на ноги, вытащив из багажника канистру с машинным маслом и саперную лопатку, вышел из сарая. Присев у кострища, насыпал горку песка, плеснул на него машинного масла. Перемешав смесь лопаткой, бросил горящую спичку. Песок загорелся. Проделав дырочки в банках с консервированным бобовым супом, Колчин поставил их возле огня. Сам присел на корточки, прикурил сигарету. Хлопнула дверь, по ступенькам крыльца спустился мужик в майке без рукавов, прожженной на груди, и широких коротких штанах.

        Защищая глаза от солнца, он поднес ко лбу ладонь и пару минут наблюдал за Колчиным, соображая, из каких горючих материалов тому удалось соорудить костер, ведь дров нет ни на дворе, ни в сарае. Не найдя ответа, мужик робко как-то боком доковылял до костра, присел на корточки рядом с Колчиным, что-то буркнул вместо приветствия и, назвавшись Федором, спросил, как величать гостей. Колчин представился. Решкин подошел ближе, встал рядом с мужиком, разглядывая татуировку на загорелом плече: кинжал, протыкающий голую женскую грудь, и диковинные штаны, сшитые из мешковины.

        На правой бирючине крупная надпись «сахар», на левой ГОСТ ТУ 08. На ляжке бурые разводы, похожие на застиранные пятна крови. Видимо, мешок, перешитый в штаны, в прежние времена использовали для переноски разделанного мяса. Вопрос, какого мяса, не человечины ли? От этой мысли по спине Решкина пробежал холодок, будто за шиворот сунули кусок льда.

        – Это где ты такие модные портки раздобыл? – поборов робость, поинтересовался Решкин.

        – Свои джинсы, почти новые, без дырок, в карты просрал, – охотно объяснил мужик, поскребывая шею крючковатыми ногтями. – Вот донашиваю, что попалось. Уже на заднице светятся, а поменять не на что. Туго тут с тряпками.

        – А что за пятна на ткани? – не отставал Решкин.

        – Уж больно ты любопытный, – мужик, подняв голову, взглянул на собеседника снизу вверх и усмехнулся. Глаза мутные, как у дохлой рыбины, сужены в недобром прищуре. Над левой бровью косой шрам от ножа, передние зубы железные. – Случайно не из милиции, паря?

        – Я землемер, – Решкин, нутром почуяв опасность, инстинктивно отступил на шаг. – А спросил так. Из интереса. Надо же о чем-то спросить.

        – Пятна – это кровь, – мужик наблюдал, как Колчин вытаскивает из горящего песка банки и открывает их остро заточенной саперной лопаткой. – Овец еще два месяца назад забили, потому что нечем кормить этим летом. Такая жарища. Всю траву солнце выжгло.

        – Есть денежная работа, – Колчин вытащил из кармана ложку, протер ее клочком бумаги, зачерпнул дымящегося супа. – У вас тут крепких мужиков вроде тебя много?

        – Не то чтобы много, – ушел от прямого ответа Федор. – А что за работа?

        – Нужно отъехать отсюда в сторону соляного озера и нарыть в разных местах несколько двухметровых шурфов. Ну, это такие ямы.

        – Что-то вроде могил?

        – Не совсем, – покачал головой Колчин. – Ямы круглые. Цель в том, чтобы я и мой помощник могли взять с разной глубины образцы почвы. Эту образцы отвезем в лабораторию при земельном Комитете. Там проверят, сколько соли в земле. Пригодна ли она для земледелия или, скажем, скотоводства.

        – Ни на что она не пригодна.

        – Я это понимаю, – Колчин хлебал суп из банки. – Но нужно официальное заключение, что содержание соли превышает норму. Тогда земли будут отнесены к категории бросовых. Понимаешь?

        – Понимаю, – глядя на суп, облизнулся Федор. – Только с этими ямами нужно подъезжать не ко мне, к хозяину. Его зовут Сергей Сергеевич Воловик. Сходи в дом, он уже проснулся. Спроси. Даст добро, пойдем копать твои ямы. Последняя комната слева.

        Встав на ноги, Колчин протянул недоеденную банку супа и ложку Федору.

        – Мне с вами? – Решкин поперхнулся супом. Оставаться наедине с мужиком почему-то не хотелось. – Так я.

        – Жди тут, – бросил на ходу Колчин.

        Дом Воловика сохранил все приметы бывшей казенной канторы мелиораторов. Прежде чем войти в помещение, пришлось миновать сколоченную из старых досок застекленную веранду, заваленную всяким хламом: стульями с отломанными ножками, колченогим столом, разобранными железными койками, старыми оконными рамами, гитарой с расколотой декой и порванными струнами.

        Прямой, как палка, коридор, стены которого кое-как покрасили белилами, упирался в глухую стену, по обе стороны несколько закрытых дверей, под ногами пружинят ветхие истончавшиеся доски. Воняет свежей краской, хлоркой и еще какой-то химией. Для полноты ощущений не хватает разве что доски почета, забытой здесь мелиораторами, с портретами передовиков производства и стенгазеты «В бой за воду». Налево закуток кухни. Большой стол, на котором свободно умещается алюминиевый чайник на полведра, стопки мытых тарелок и огромная кастрюля. В углу газовый баллон и старая плита с помятой крышкой.

        Колчин, стараясь не разбудить своими шагами еще спящих обитателей дома, прошел в конец коридора, костяшками пальцев постучал в дверь. В комнате грохнулся на пол какой-то металлический предмет.

        – Кому дать в морду, чтобы меня оставили в покое? – пробасил из-за двери раскатистый голос.

        Колчин опустил ручку, перешагнул порог и остановился, дожидаясь, когда глаза привыкнут к полумраку. Ставни закрыты, в комнате света не больше, чем в кладбищенском склепе. На узкой кровати у стены сидел упитанный бритый наголо мужик. Из одежды только трусы с восточным рисунком. На полу валяется металлическая кружка и пустая водочная бутылка, по доскам растеклась лужица воды.

        – Это ты что ли, землемер? Я так и понял. Мои ребята не скребутся в дверь, а просто пинают нее ногами. Издержки аристократического воспитания, долбанный сарай.

        Воловик наклонился, мучимый похмельной жаждой, поднял кружку, поставил на тумбочку. Наполнил кружку из эмалированного кувшина и осушил ее в три глотка. Потянувшись к окну, открыл ставни.

        – Чего пришел? – Воловик распахнул в зевке глубокую черную пасть, похожую на гнилое дупло. – Халявой тут не пахнет.

        Колчин изобразил некое подобие улыбки и попросил прощения за беспокойство. Вытащив из кармана удостоверение инспектора Комитета по земельным ресурсам, подержал его у носа хозяина, не дожидаясь приглашения, уселся на стул с деревянной спинкой. И коротко объяснил суть делового предложения: для земельной экспертизы необходимо выкопать несколько шурфов в районе соляного озера, чтобы взять пробы грунта с разной глубины. На хуторе Воловика есть трудоспособные мужики. Дело выгодное, не слишком тяжелое, если начать работу, не дожидаясь полуженной жары. И лишние деньги еще никому не вредили.

        Загибая пальцы, Колчин осматривался. На стене над кроватью несколько пожелтевших от времени фотографий голых девиц, над карточками висит охотничье ружье двенадцатого калибра и патронташ на ремне. За спиной самодельный платяной шкаф из фанеры, напротив кровати пианино «Лира», на крышке которого гвоздем выцарапали фашистскую свастику и матерное слово из трех букв. На полу домотканый коврик. С потолка вместо люстры свешивается прозрачная груша стосвечовой лампочки, засиженной мухами. Если в доме существует подвал, а подвал тут должен быть, люк в него находится не в кухне и не в этой комнате. Но где этот люк?

        Вопросов набирается много. Если Воловик и Гребнев заодно, как они общаются? С помощью голубиной почты? Стационарного телефона здесь нет, мобильный аппарат в такую глушь не добивает. Что остается? Радиостанция. Воловик наверняка знаком с основами кулачного боя, но радиодело не его профиль. Остается спутниковый телефон. Но это слишком дорогое удовольствие для человека, который спит на провалившейся койке, держит в своей комнате исчирканное гвоздем пианино и самодельный шкаф из фанеры.

        Осмотреть все помещения можно, выманив людей Воловика за пределы его владений. Куда-нибудь подальше в степь, к соляному озеру. А самому вернуться в опустевший дом, где никого не останется кроме хозяина и той носатой бабы с металлическим голосом. Воловика можно подпоить, выставив на стол в бутылку армянского коньяка, что сейчас лежит в дорожной сумке. От коньяка он не откажется. Пары рюмок достаточно, чтобы хозяин проспал богатырским сном до вечера, а, проснувшись, ничего не вспомнил. Кухарке можно просто сунуть столько денег, чтобы память отшибло без спиртного.

        Другой возможности осмотреть дом не предвидится. Из Москвы поступил приказ: в переговоры с Воловиком не вступать, заложников, они действительно сидят где-то в подвале, не освобождать. Этим позднее займется специальная группа ФСБ, которая прилетит из Москвы, как только в деле появится какая-то ясность. Колчин должен срисовать подробный план земельного надела Воловика и его дома. Расположение комнат, обстановка, оружие, что есть в наличии, число людей, населяющих этот клоповник, и так далее.

        – Мы имеем право привлекать к работам местное население, – сказал Колчин. – Есть утвержденный прейскурант для земляных работ. Деньги небольшие. Но плох тот хозяйственник, который не найдет возможности заплатить сверх прейскуранта. Вообще-то, чтобы взять образцы грунта, по технологии нужно выкопать полторы дюжины шурфов. Но мы выкопаем всего четыре-пять ям, не слишком глубоких. Все равно никто проверять не станет. Возьмем пробы из них. А вы получите деньги за восемнадцать шурфов. Идет? Оплата наличными. Хорошее предложение.

        Воловик поднял руку и ладонью припечатал муху, севшую на лысину. Размазал ее по голове и смахнул на пол.

        – И сколько, долбанный сарай, выходит на круг?

        – Если перевести на баксы, двести колов.

        – Хм-м, по здешним меркам неплохо. Даже кучеряво. Сам видишь, какая жара стоит все лето. Восемьдесят голов овец под нож пошли, потому что вместо травы в степи одни колючки. А мы тут живем просто. Кормимся тем, долбаный сарай, что земля пошлет. А она, едрена вошь, шиш посылает. Без масла. Короче, предложение принимается.

        – Когда начнем?

        – Сейчас, долбаный сарай, ребят свисну. Через пять минут они будут готовы.

        – Музицируете? – Колчин кивнул на пианино.

        – Не я. Был тут один пианист, – слово «пианист» Воловик произнес, брезгливо поморщившись, словно выплюнул самое грязное ругательство, какое только помнил. – Недавно коньки откинул. Скоропостижно. М-да. Схоронили, долбаный сарай, за забором. Напротив сортира.

        – Сердце?

        – Что-то вроде того. И еще кровотечение горлом.

        Воловик погладил ладонью толстую бабью грудь и глубоко зевнул, давая понять, что базар окончен. Колчин стал медленно подниматься со стула, дверь за спиной скрипнула. Он успел оглянуться, увидеть силуэт человеческой фигуры, руку, занесенную над головой. Кажется, пятерня сжимала ствол. На то, чтобы увернуться от удара, не хватило мгновения. В следующую секунду Колчин, получив рукояткой пистолета по затылку, грохнулся на пол. Перед глазами расплылись фиолетовые пятна. Он попытался встать, оттолкнувшись руками от пола. Но кто-то наступил подметкой армейского башмака на пальцы. Едва не застонав от боли, Колчин попытался выдернуть руку, не получилось.

        – Лежи, гад.

        Глава двадцатая

        Ствол ткнулся в шею. Чьи-то ладони прошлись по спине и бедрам. Колчина дернули за ворот майки, заставив перевернуться на спину. Мужчина с жиденькой бороденкой в пятнистых камуфляжных штанах и желтой майке, продранной на груди, стоял над Колчиным, расставив ноги. Ствол в левой руке, правая рука свободна. Человек наклонился, ощупал пояс и карманы пленника, вытащил удостоверение и выкидной ножик, передал трофеи Воловику.

        – Руки за голову, – приказал человек. – Так и держи, тварь паршивая.

        – Надо же, перед нами лежит инспектор Комитета по земельным ресурсам, – Воловик неизвестно чему рассмеялся. – Большой человек. Первый раз в жизни встречаю настоящего землемера, гребаный сарай. Да еще живого.

        Колчин видел голые безволосые ноги Воловика. Ноги с красными подагрическими шишками, серыми наростами на ступнях и желтыми ногтями, пораженными грибком и давно не знавшими ножниц. Воловик быстро шевелил пальцами, будто тщательно разминал их. Видимо, он готовился сыграть ногами на пианино пятую симфонию Шостаковича. От ходуль Воловика пахло не французскими духами, и даже не розовым маслом, пахло свежим дерьмом. Хозяин бросил удостоверение и нож на пол, поднялся, натянул штаны и светлую майку без рукавов, выудил из-под кровати пыльные кеды и обулся. Сняв со стены двустволку, натянул ремень с патронташем. Вытащил из-под подушки автоматический пистолет Стечкина, сунул ствол под ремень, опустил в карман снаряженную обойму. Переломив ружье, вставил патроны в патронник и тыльной частью ладони одновременно взвел оба курка.

        – Я готов, землемер. Вставай, – сказал он и ткнул Колчина в грудь ружейным стволом. – У меня тут не хлев, чтобы свиньи вроде тебя валялись.

        Колчин, заложив руки за голову, тем же длинным коридором поплелся к выходу, распахнув дверь ногой, вышел на залитый солнцем двор. Воловик тыкал ружейным стволом между лопаток, заставляя двигаться быстрее. Прошли колодец, остановились возле сенного сарая. «Ниву» из-под навеса уже выкатил на двор расторопный Федя. Его штаны с надписью «сахар» украсили свежие багровые брызги. Возле кострища на земле сидел Решкин. Он вытирал кулаком кровавые сопли и всхлипывал, то ли от боли, то ли от страха. Посмотрел на Колчина и отвел взгляд. Затем медленно встал, сплевывая вязкую слюну, поднял руки, сцепил пальцы за головой, как ему приказали.

        Решкин утешал себя мыслью, что каждый прожитый день – это всего лишь отсрочка смертного приговора, который нам вынесла судьба еще при рождении. Отсрочек было много, очень много. Не сосчитать. Но вот они кончились. Сейчас люди Воловика откроют багажник «Нивы», найдут оружие. Потом зададут несколько вопросов. Возможно, они не станут тратить время на говорильню. Толстый мужик с двустволкой в руках, дуплетом выстрелит в грудь Колчина. Потом выбросит стреляные гильзы, перезарядит дробовик и кончит его, Решкина.

        Воловик передал ружье Феде.

        – Держи их на мушке, ели кто захочет почесать задницу, лупи сразу с двух стволов, – он шагнул к Колчину. – Что, землемер, не хочется умирать?

        – Честно говоря, не очень. День слишком хороший.

        – Еще шутишь. А ведь придется сдохнуть, долбаный сарай. Придется. Без обид, я против тебя ничего не имею, но. Короче, вы заехали в неподходящее время. Сейчас нам тут не нужны ни землемеры, ни агрономы, ни прочее говно.

        – У меня есть деньги, – сказал Колчин. – Возьмите все.

        Голос звучал тускло, невесело. Видно, Колчин в душе не надеялся на чудесное спасение и не верил волшебную силу наличных.

        – У тебя были деньги, – поправил Воловик. – Были. Да сплыли.

        Он шагнул к Колчину, размахнулся и кулаком впечатал его в стену сенного сарая. Выломав спиной дверь, сбитую из древних досок, Колчин грохнулся на землю, подняв тучу пыли. Он встал на карачки, снизу вверх посмотрел на Воловика и тут же получил ногой под ребра. Охнув от боли, снова упал в пыль. Застонал, прикрыв голову руками. Но Воловик ударил в ногой в живот. Колчин перевернулся и получил подметкой по спине. Забыв о своих обязанностях, подскочил Федя и, демонстрируя рвение, пару раз приложил Колчина прикладом дробовика.

        – Жаль, камеры нет, – Федя ударил Колчина прикладом по почкам. – А то бы сделали карточку и пустили ее в ящик. Пусть твоя жена полюбуется на тебя, такого красивого.

        Запыхавшись, Федя пнул ногой лежачего человека и смачно плюнул на него. Решкин отвернулся, он не мог смотреть на эту расправу. Неожиданно возня стихла. Колчин лежал на боку у разломанной двери. Вытирал ладонью окровавленные губы и пытался сесть. В это время в бедовой голове Воловика щелкнул какой-то клапан. Забыв о своей жертве, он отошел к «Ниве».

        – Кто-нибудь машину осматривал, гребаный сарай?

        – Я в салоне полазил, – Федя подтянул короткие штаны. – Там под сидением прятали вот эту рацию. Иностранная.

        Федя показал пальцем на рацию, которую он вытащил из-под сиденья и поставил на капот «Нивы».

        – Что за рация? – насупив брови, Воловик глянул на плоский ящик, сурово посмотрел на Решкина. – Только попробуй соврать, гнида.

        – Это для связи. Ну, по этой шарманке мы можем поговорить с земельным комитетом. Докладываем, где находимся, что за работы проводим и вся такая белиберда. Хотите, покажу, как это делается?

        – Стой на месте, гребаный сарай. Он, мать его, покажет. Придурок.

        Воловик поднял с земли саперную лопатку, оставленную у кострища Колчиным. Потрогал пальцем заточку лопаты, настолько острая, что бриться можно. Такой шуткой запросто надвое развалишь человеческую голову или срубишь ее с плеч. Воловик отсоединил аккумулятор, широко размахнувшись, закинул его на крышу сарая, но на этом не успокоился. Скинув рацию на землю, пару раз рубанул по ней штыком саперной лопатой, словно тяжелым тесаком. Пластмассовый корпус разбился вдребезги.

        – Это чтобы руки не чесались с кем-нибудь связаться и уточнить свое место положение. И доложить, что за работы вы проводите в данное время, – повернувшись к Феде, пояснил он. – Гребаный сарай, я же сказал: не телепайся туда-сюда, а держи их на мушке. И шмаляй, если только пальцем пошевелят.

        Сам нырнул в салон автомобиля, вытащил ключ из замка зажигания, обогнув машины, отрыл багажник. Поверх брезента валялся всякий геологический хлам: молоток, зубила, полевые сумки. Воловик потянул край брезента. Решкин зажмурил глаза. Под брезентом оружие. Зря он стал заколачивать баки, будто они землемеры. Надо было придумать какую-то правдоподобную историю, что-то жизненное, с криминальным уклоном. Но сейчас слишком поздно поворачивать оглобли. Если бы Воловик не сунулся в багажник машины, у них остался минимальный, пусть призрачный шанс на спасение. Один к ста. Но тотализатор закрылся, ставки не принимают. Теперь нет ни этого шанса.

        Решкин скосил глаза на хозяина хутора. Воловик откинул брезент, наклонился. Выкинул на землю пару фонариков с длинными рукоятками, двухместную палатку в чехле. И захлопнул багажник. Решкин облегченно вздохнул. Выходит, пока он спал, Колчин успел вытащить стволы из машины и где-то их спрятать. Уже легче. Теперь, если убьют, то хотя бы не очень больно.

        – Да, землемеры в наше время не самые богатые люди, гребаный сарай, – сказал Воловик. – Грошовое дерьмо. И тачка у вас фуфловая, полусгнившая. Такую можно обменять разве что на пару ишаков и мешок сушеной рыбы. Ты, кажется, базарил про деньги?

        Воловик подошел к сидевшему на земле Колчину, отставил ногу и пнул его в бок.

        – Сейчас, – Колчин, пошатываясь, поднялся на ноги. Его штормило, будто он ступал не по твердой земле, а по палубе корабля, уходящей из-под ног. – Тут деньги. Я их никогда в машине не держу. На всякий случай. Вот они.

        Он шагнул к спальнику, расстеленному на сене.

        * * *

        – Стоять, сволочь, – крикнул Воловик. – Не тронь. Я сам.

        Он поднял спальник, расстегнул молнию, засунув руку внутрь, выудил толстое кожаное портмоне с язычком на медном клапане и металлическими уголками.

        – Солидный лопатник, – сказал Воловик, взвешивая на ладони бумажник и прикидывая про себя, сколько капусты может в нем уместиться. Пару штукарей сюда только так влезут. И еще место останется. – Сейчас глянем, долбаный сарай, какие крохи нам перепали.

        Облизнув сухие губы, Воловик расстегнул клапан. Колчин попятился, отступая к стене. Воловик медленно открыл бумажник. И в то же мгновение ослеп от вспышки света. Раздался сухой хлопок, повалил черный, как сажа, дым. Хозяина шатнуло, он выпустил из рук горящий кусок кожи. Мужик в пятнистых штанах стоял в десяти шагах от Колчина, услышав хлопок, от неожиданности едва не выронил пистолет. Федя оказался менее впечатлительным человеком. Он не понял, что произошло, почему толстый лопатник, который еще мгновение назад держал в руках хозяин, вдруг взорвался и загорелся. А рожа Воловика за секунду сделалась кроваво-черной. Размышлять об этом некогда, Федя вскинул ствол ружья, готовясь пристрелить старшего землемера, а заодно и его подручного. Но не сразу увидел цель.

        – Ложись, – крикнул Колчин.

        Решкин, стоявший возле левой двери «Нивы», выбросил руки вперед и повалился на землю. Перевернувшись с живота на спину и обратно, он откатился под машину. С этой позиции можно было увидеть, что происходил у сенного сарая и за его разломанной дверью. Колчин, уходя с траектории ружейного выстрела, бросившись на землю, перевернулся через правое плечо. Федя успел выстрелить, но картечь попала в то место, где противника уже не было. Крутанувшись через голову, Колчин, лежа спиной на земле, взмахнул левой ногой. Снизу врезал каблуком в левую руку Феди, сжимающую цевье ружья. Он выбил дробовик и, подцепив носком башмака правую ногу противника, дернул ее на себя, а мыском левой ногой ударил противнику в пах. Федор тяжело грохнулся на землю.

        В эту секунду Воловик вышел из ступора и закричал голосом человека, только что пережившего кастрацию без наркоза. Этот крик наверняка можно услышать где-нибудь в далеко степи, у самого соляного озера, а то и дальше. Сорвавшись с места, забыв обо всем на свете, Воловик припустил к дому. Он прижимал ладони к лицу и наверняка ни черта не видел. Из-под пальцев сочилась кровь, стекая с подбородка, она капала на шею, на светлую майку. Посередине двора он оступился, тяжело грохнулся на землю. И на пузе отполз за колодец, сложенный из необожженных глиняных блоков.

        Все происходило так быстро, словно перед глазами Решкина крутили кино, где кадры мелькали один за другим, и не было возможности понять значение происходящего. В следующее мгновение он увидел Колчина с дробовиком в руках. Мужик в пятнистых штанах, отошел от первого испуга, приподнял руку с пистолетом. Решкин подумал, что у Колчина в стволе только один патрон. Наверняка он не промахнется, но еще вопрос, кто успеет нажать на спусковой крючок первым. Выстрелы грянули почти одновременно.

        Картечь сбила мужчину с ног. Выронив пистолет, он упал на спину. Человек был еще жив. Решкин видел его искаженное болью лицо. Он катался в пыли и скулил. Вот раненый перевернулся на бок, подобрал ноги к животу и больше не пошевелился. Не теряя ни секунды, Колчин поднял с земли пистолет трижды пальнул в Федю, пытавшегося подняться на ноги.

        Нутром поняв, что смертельная опасность миновала, теперь оставаться на месте нельзя, Решкин, работая локтями, выполз из-под машины, встал на карачки и, передвигаясь на четвереньках, вполз в сенной сарай, распластался на земле, закрыв голову руками.

        – Вставай, – крикнул Колчин. – Бери ружье, прикроешь меня.

        Решкин поднял голову. Колчин, забравшись в дальний угол сарая, на скудные остатки пересохшего сена, встал на колени. Вот где он прятал оружие. Со стороны двора раздались сухие хлопки пистолетных выстрелов. Пули, раскрошив доски в щепу, ушли неизвестно куда. Решкин, чувствуя слабость в коленях, поднялся на ноги, он не знал, что делать дальше. Колчин сверху кинул помповое ружье, пару коробок с патронами, гранатомет и подсумок с зарядами, засунул на пояс свой девяти пистолет П-96.

        – Я не понимаю, что делать, – сухой язык едва шевелился во рту.

        Спрыгнув вниз, Колчин схватил Решкина за шкирку, тряхнул его. Развернулся и влепил пощечину. Левая щека пошла багровыми пятнами.

        – Очнись, – прохрипел Колчин. – Надо действовать. Или Сальникова, если он действительно в доме, сейчас замочат.

        Послышались новые пистолетные хлопки. Стрелок не мог видеть за людей за стеной сарая, поэтому, надеясь на случай, бил наугад, куда придется. Пули влетели в то место, где прежде была дверь, пробили заднюю стенку, отодрав пару досок.

        – Слышишь меня? – Колчин с новой силой так тряхнул Решкина, что у того пошла носом кровь. – Ну же, приди в себя.

        – Что мне делать?

        Впавший в заторможенное состояние, Решкин пучил глаза, похожие на фары, и шевелил губами, стараясь что-то сказать, но все слова куда-то пропали.

        – Просто стреляй. Ружье заряжено. Ты же говорил, что попадал в глаз белке. Ну, попади сейчас. Хоть во что-нибудь попади. Слышь. Но гранатомет не трогай.

        – А зачем же вы тогда.

        – Это на крайний случай. На самый крайний.

        Колчин сунул ружье в руки Решкина, проворно взобрался на сено и покинул сарай через дыру в задней стене. Следом грянули выстрелы. Решкин упал на колени перед коробками с патронами. Разорвал картон, сунул горсть патронов в карман, решив, что если он сейчас струсит, промедлит минуту, это промедление будет стоить Колчину жизни. О таком подумать страшно. Если Колчина грохнут, тогда он, Решкин, останется один на один с этими отморозками. Из этого переплета живым не выбраться.

        Решкин выскочил из сарая, свет ударил в глаза.

        Новые выстрелы. Пуля просвистела где-то совсем близко. Стреляли из-за колодца стоявшего посередине двора, между домом и сенным сараем. Воловик пришил в себя, стянув майку, вытер с лица кровь и крупицы сгоревшего на коже пороха, вытащив из-под ремня ствол, открыл беспорядочный огонь. Решкин встал в полный рост, вскинул ружье, зажмурив левый глаз, взял на прицел колодец, за которым прятался Воловик. И нажал на спусковой крючок. Из ствола вылетела не картечь, а круглая пуля. Заряд прошел выше колодца, ударил в деревянное крыльцо дома. Пуля сорвала с петель дверь. Выстрел оказался таким громким, что заложило уши. Неведомая сила толкнула Решкина в плечо так, что он выпустил ружье из рук. И сам спиной рухнул на землю. Но тут же вскочил, стерев пыль с лица, подобрал оружие, сообразив, что отдача слишком сильная, удобнее стрелять с колена. Решкин снова прижал приклад к плечу.

        Из-за колодца выглянул Воловик и трижды выстрелил в сторону противника. То ли прицел пистолета сбился, то ли Воловик повредил глаза, когда в его руках взорвался бумажник, но пули прошли далеко от цели. Лопнуло переднее колесо «Нивы», разлетелось боковое стекло. Осколок полоснул по щеке Решкина, но тот даже не поморщился. Крепче прижал приклад, передернул цевье. Вылетела стреляная гильза. Решкина нажал на спусковой крючок.

        На этот раз попадание оказалось точнее. Пуля вошла точно в середину колодца, разворотив глиняные блоки. Над двором поднялся столб коричневой пыли высотой с трехэтажный дом. Стоя на колене, едва Решкин сохранил равновесие. Передернул затвор и выстрелил. Приклад ударил в плечо, как кувалда. Шестидесятиграммовая пуля разнесла колодец до основания.

        – Не нравится? – заорал Решкин во всю глотку. – Не нравится, сука?

        Столб пыли ветром понесло к воротам. Сквозь это мутное облако Решкин видел, как Воловик, прятавшийся за развалившимся колодцем, подскочил и, прихрамывая, заковылял к дому, приволакивая за собой правую ногу. Выбросив из кармана на землю гость патронов, Решкин дрожащими пальцами, перезаряжал ружье. Пыль щекотала нос, застилала глаза, которые начали слезиться, он не мог разобрать маркировку пластиковых гильз. Чем снаряжены патроны, картечью или круглыми пулями? Хорошо бы картечью. Тогда он не промажет, разлетевшись веером, картечь не оставит Воловику шанса. Пулей слишком трудно попасть в подвижную фигуру.

        Решкин засунул третий патрон в подаватель. Вскинул ствол.

        – Не нравится, – прошептал он. – Ему не нравится. А я так надеялся. Вот же сука драная.

        Грянул ружейный выстрел. Вылетевшая из ствола пуля надвое разорвала собаку, в испуге метавшуюся по двору и не находящую выхода из опасной зоны. Задняя часть псины взлетела над землей, на пару секунду повисла в воздухе, грохнулась в пустоту колодца. Воловик, припадая на ногу, согнув спину, медленно приближался к крыльцу. Нога была то ли сильно ушиблена, то ли мякоть все же задета пулей. Брючина, пропиталась кровью, на бедре висели то ли лохмотья ткани, то ли лоскуты кожи, с пятидесяти метров не разобрать. Воловик упрямо приближался к своей цели. Еще секунда-другая, и он скроется в доме.

        – Не промахнись, – шептал Решкин. – Только не промажь.

        Он совместил мушку с прорезью прицела, но ствол выписывал кренделя, фигура Воловика удалялась. Силясь унять дрожь, Решкин, присев на другое колено, поставил левый локоть на бедро, положил указательный палец на спусковой крючок. Воловик поднялся на крыльцо и, споткнувшись о верхнюю ступеньку, упал. Выстрел. Пуля разворотила деревянные ступеньки, посыпались стекла веранды. Воловик, загребая руками, как пловец, забрался вверх. Решкин снова прицелился, чувствуя, что последний шанс достать противника, уходит, как вода в песок. Новый выстрел. Пуля пробила в стене дома дыру размером с баскетбольный мяч. Глаза слезились от пыли и въедливого запаха горелого пороха, но Решкину казалось, что это слезы обиды. Он подумал, что охромевший Воловик далеко не ушел. Спрятался на веранде среди рухляди. Заполз под железную койку, сверху накрылся столешницей и сейчас меняет мокрые подштанники.

        Решкин вытер пот. Вместо бандита он пристрелил лишь беспородную собаку. С этим ружьем, с этими патронами, которыми можно уложить слона, но с десяти метров человека не пристрелишь, одна горькая морока.

        – Суки, суки, – прошептал Решкин растрескавшимися губами, на которых запеклась сукровица. – Чтобы вас вырвало.

        Бросив ружье, стянул через голову майку. На правом плече уже вызревал продолговатый кровоподтек, оставленный прикладом помпушки. И тут откуда-то сверху, из чердачного окна дома, ударила прицельная автоматная очередь. Пули, разлетевшись веером, чудом не зацепив Решкина, прошили «Ниву» вдоль и поперек, за пару секунд кузов превратился в сито. Вторая очередь резанула по стене сарая. Успев грохнуться в пыль, Решкин, позабыв о никчемном ружье, пополз обратно к сеновалу. Автоматная пальба стихла, видно, стрелок перезаряжал оружие.

        Колчин, выскочив из сарая, подпрыгнул, уцепившись за саманные блоки забора, легко перемахнул его, оказавшись с внешней стороны владений Воловика. Никем не замеченный он изо всех сил дунул вдоль забора. Бежать пришлось долго, изгородь причудливо изгибалась, разросшиеся колючки рвали штаны, впивались в щиколотки ног. Ступни попадали в норы сусликов, проваливались в ямы, образовавшиеся в земле, растрескавшейся от жары. Нестерпимо горячий воздух обжигал глотку и легкие. После пяти минут изнурительного бега Колчин сбился на шаг.

        Завернув за угол, остановился. Кажется здесь. Выбрав ровное место, он поднял руки и подпрыгнул, зацепившись за край забора, но забрался на него с третьей попытки. Действительно, Колчин подобрался к дому с тыла. Отсюда метров двадцать до задней стены, рядом с которой стоит сложенная из досок будка дизельного генератора, похожая на большую собачью конуру с выхлопной трубой. Спрыгнув с забора, Колчин, низко пригнувшись, подбежал к дому, встал возле окна комнаты, в которой нынешним утром начал разговор с Воловиком. Прижался спиной к стене, старался уловить какие-то звуки, доносящиеся из дома. Но слышал только оглушительные ружейные выстрелы, несколько пистолетных хлопков и сердце, стучащее в груди, как молоток жестянщика.

        Ружье стреляет, значит, Решкин жив. Слишком мало времени, чтобы принимать остроумные хорошо продуманные решения. Ситуация такова, что здесь нужно действовать методом кувалды и динамита.

        Колчин достал из-за ремня пушку, выключил предохранитель. Повернувшись к окну, высадил пистолетной рукояткой стекло и хлипкую раму. Переплет окна треснул поперек, но совсем не вылетел. Отступив на шаг, Колчин, подпрыгнув, навернул по нему подметкой башмака. Через секунду он оказался в комнате хозяина. Битое стекло трещало под ногами. Здесь никого. Он подошел к двери, присев, потянул на себя ручку. Бросился в коридор, перевернувшись через голову, распластался на досках поза. Пространство до входной двери закрывает облако пыли. Это Решкин из ружья испортил всю обстановку. Колчин вскочил на ноги, дернул ближнюю к себе ручку двери.

        На табурете возле окна сидел человек, на тумбочке перед ним что-то похожее на раскрытый «дипломат», в правой руке телефонная трубка. На кровати за спиной лежат два пистолета ТТ и обойма. Свободной рукой человек тыкал пальцами в клавиши, набирает номер. Так и есть, спутниковый телефон. Услышав близкие звуки, мужчина повернул голову, увидев на пороге Колчина, бросил трубку. Не вставая с места, потянулся к пистолету, лежавшему на кровати, успел схватить его. Колчин трижды выстрелил от бедра. Пули, попав в правый бок и левое плечо, сшибли мужчину с табуретки на пол, он потянул на собой телефонный провод, спутниковый телефон, заключенный в дипломате, полетел на пол. Мужчина, истекая кровью, приподнял руку с оружием. Колчин едва успел отскочить в сторону. Ответные выстрелы прошили дверную коробку, одна пуля застряла в стене.

        Колчин добил раненого двумя выстрелами в пах.

        Человек сплел ноги, заскулил, перевернулся на бок. В последнее мгновение своей жизни он успел дважды пальнуть в спутниковый телефон. Колчин выругался. Если от телефона осталось хоть что-то, эксперты смогут установить, куда звонил Воловик и кто связывался с ним. Но на это, экспертизу и прочую трехамудию, нужно время. Много времени, часы, дни. А у него и минуты нет. Колчин сделал пару шагов вперед, услышал скрип половиц, но не успел оглянуться. Какой-то человек, подкравшись сзади, бросился на спину. Пистолет выскочил из руки, как скользкий обмылок. Колчин успел выставить руки вперед, чтобы, упав на пол, не разбить лицо в кровавый блин. Противник оказался человеком слишком тяжелым, неповоротливым, но физически мощным.

        Он пыхтел, как раскочегаренный паровоз, прижимая Колчина к полу, сумел просунуть огромную лапу ему под шею, согнул руку в локте, выполнив удушающий захват. Человек потянул назад волосы Колчина, резко толкнул его в затылок, ударив лбом об пол, при этом продолжая сжимать шею мертвой хваткой. Колчин взбрыкнул ногами, чтобы чем-то отвлечь внимание, тут же правой рукой вцепился в большой палец противника, вывернул его до костяного хруста.

        – Ах, тварь такая, – вскрикнул человек.

        То были первые слова, произнесенные в пылу борьбы. Колчин вывернул палец сильнее, человек ослабил хватку, попытался выдернуть руку и Колчин, ожидая этого, руку отпустил. В ту же секунду, оттолкнувшись бедром от пола, повернулся всем корпусом вправо. Сбросил с себя противника, еще лежа на спине, врезал ему локтем по переносице. Подскочил, оказавшись сверху, ударил человека в уже сломанный нос основанием ладони. Колчин навалился на противника, уже не пытавшегося оказать активного сопротивления, схватил его за волосы, пальцами правой руки стал давить на основание носа. Человек, харкая кровью, запрокинул голову назад. Колчин ударил ребром ладони по горлу, и снова стал выкручивать нос, доламывая хрящ. Почувствовав, что противник вот-вот умрет от болевого шока или потеряет сознание, Колчин ослабил хватку. Наклонился ближе, подушечкой правого пальца надавил на глаз.

        – В какой комнате люк в подвал? – прохрипел Колчин. – Ну, отвечай, мразь. Где? Секунда на размышление. И я выдавлю твои шлифты. А потом повторю вопросы. Скажешь правду – умрешь легко. Соврешь, – пожалеешь, что родился.

        Изо рта мужчины сочилась кровавая пена, челюсть тряслась, зубы клацали, казалось, он отдает концы, но мужчина понял смыл угрозы.

        – Средняя. Средняя комната по коридору. Там, возле ручки, еще наклейка. Ну, приклеена этикетка от жвачки. Или что вроде того. Ты найдешь.

        Человек закатил глаза ко лбу. Колчин перевел дух, вскочив на ноги, поднял пистолет. Вязать этого борова по рукам и ногам нечем, да и времени нет. Оставлять живого нельзя ни при каких обстоятельствах.

        Колчин трижды выстрелил в голову лежавшего на полу человека.

        Глава двадцать первая

        Воспользовавшись моментом, Решкин вскочил и рванулся в темноту сарая. Снова упал, распластавшись на земле, схватил гранатомет, поднял крышку магазина, вытащив из подсумка четыре гранаты, зарядил оружие. Новая автоматная очередь прошила доски. Решкин дополз до дверного проема, пользуясь клубами пыли, висящими над двором, как дымовой завесой, залег за задними скатами «Нивы. Он смутно видел чердак дома, но почему-то точно знал, что на этот раз не промахнется. Пули пробили крышу машины, прошили бензобак. Решкин оторвал голову от земли, откинул складывающийся приклад. Он плотнее сжал пистолетную рукоятку, положил палец на спусковой крючок. Тупое рыло гранатомета теперь направлено на чердак. Лишь